Есть два полюса сексуальных переживаний, и, как все полюса, в повседневной жизни они едва ли вполне достижимы: связь вполне постоянная и вполне случайная. Первый полюс – ожидание невероятного слияния: в повседневном мире невозможно жить, не разнимая рук, не разъединяя тел и не отводя глаз от глаз. Дело здесь, конечно, не в достижении цели, а в самой дерзновенности попытки. И наградой любовникам в этом случае – острота, балансирование на грани рассудка и заглядывание в бездну. Это – сугубо персонализированный секс: партнеры свято верят во вмешательство высших сил, ибо как бы они без их помощи обрели один другого в этом перенаселенном, полном посторонних соблазнов широком мире.

Обратным полюсом служит анонимность секса, дарящая едва ли не столь же острые любовные переживания (кстати, известная формула «любовь с первого взгляда» не скрывает ли под эвфемистичной формой именно это стремление – любить, не зная, кого именно?). Само собой разумеется, что речь – не о свальном грехе, а о безымянности конкретного партнера, о любви фигурально и буквально – в темноте, по сути дела, о той же отчаянной попытке невозможной в обычной жизни близости, но попытке, предпринятой как бы с другого конца.

Именно в этой возможности анонимности, неузнанности – сексуальная природа маскарада и карнавала. Недаром же от ритуалов этого рода неотъемлемо понятие «карнавальная свобода», которая длится «одну ночь».

Но – о сути.

Расторжение брака всегда и везде обставлялось большим или меньшим числом юридических формальностей, но никогда не облекалось ни в какой ритуал. На первый взгляд это странно и нарушает симметрию: ведь развод чаще всего – событие не менее судьбоносное, чем свадьба.

Расторжение брака граждан всегда и везде воспринималось обществом как нечто крайне нежелательное, а подчас и преступное – вплоть до полного запрета разводов. Кое-где этот процесс обставлялся невиданными трудностями – скажем, в Италии лет тридцать назад: кто постарше, помнят все перипетии ленты с Мастроянни и Лорен. И только в советской России с исчезновением церковного брака (он не признавался действительным без записи об этом «акте гражданского состояния», отсюда и замена термина «жениться» на «расписаться») уже в 20-е годы для развода требовалось лишь полюбовное согласие сторон. И здесь я сослался бы на самых любимых согражданами авторов: Ильфа и Петрова, Зощенко…

На раннем этапе большевизации страны брак третировался как «пережиток», ведь теоретиков «свободной любви» и критиков «буржуазной семьи» среди коммунистов всегда было хоть отбавляй. Кроме того, большевики, в согласии с теорией Маркса, во всем стремились к упрощению, и с чего бы им противиться распаду семьи, заведомо более сложной системы, нежели отдельно взятый гражданин или гражданка, – короче протокол допроса. Семья как микрокосм менее прозрачна, более автономна, чем отдельный человек, жизнь в семье сложнее поддается государственной регламентации, чем быт одиночки.

Начиная с 30-х годов Сталин спохватился, озаботился демографической политикой, в разные годы запрещал аборты, вводил в школах раздельное обучение, изгнал дух эротики из произведений соцреализма – и обязал партийных аппаратчиков блюсти супружескую верность. Институт «прописки», придуманный в середине 30-х, способствовал не только оседлости населения, но – в условиях коммунального быта – и прочности брачных уз. Но число разводов росло пропорционально жилищному строительству. Рождаемость падала.

Сегодняшнюю ситуацию многие демографы характеризуют как критическую. Но общее отношение в обществе к браку стало в последние годы более консервативным. Легкомыслие шестидесятников, приравнивавших нарушение брачных уз и табу к политической фронде – в пику государству, в пику партийному курированию этой сферы, – сменилось взвешенным отношением у следующих поколений. Сегодня браки заключаются не из одних лишь романтических поползновений, но и по здравому расчету. Развод опять воспринимается не как вольное приключение, сопряженное с такими приятными вещами, как возвращение сексуальной свободы и сбрасывание «цепей», но как проигрыш при построении жизни, крах надежд и планов. Наконец, изменение положения женщин и значительно большая их экономическая самостоятельность, а значит – возможность свободного выбора, безусловно, укрепляют семью, а вовсе не наоборот, как казалось некогда критикам феминизма.

Вернулись торжественные вечера по разным поводам, с привлечением все тех же неистребимых, как наш русский климат, Кобзона с Пугачевой и Лещенко. Поет тот же ансамбль Александрова. Так же, как прежде, эти торжественные «мероприятия» транслируют одновременно по основным каналам. В зале Дворца съездов заметны честные простые лица то метростроевцев, то вагоновожатых. Может быть, скоро вернутся и сами съезды.

Само существование профессиональных праздников – хороший пропагандистский ход. Люди трудных профессий, которым такие праздники посвящаются, находят в них скорее всего психологическую компенсацию. Я говорю лишь о стиле. Точнее, о возрождении стиля, казалось бы, давно похороненного.

Президент торжественно вернул на главный стяг нашей армии пятиконечную звезду. Сославшись при этом на то, что все равно те же пятиконечные сияют над Кремлем и светятся на погонах военных. Так что, мол, чего уж там. А военные хотят. Давайте в таком случае поместим на стяг изображение кирзового сапога. Сапоги тоже носят и военные, и милиционеры. Или залудим автомат Калашникова в профиль.

Во внешней политике тоже многое возвращается на круги своя. На международных саммитах теперь у отечественных дипломатов те же нотки, столь полюбившиеся советской дипломатии со времен Хрущева с его башмаком. И растет глухая подозрительность к Западу. Как, впрочем, и у Запада к нам. Кстати, сходные процессы реставрации и движения вспять идут и за океаном: чего стоит одно лишь создание в США единого гигантского силового ведомства.

Заметная в прессе и на сцене инстинктивная тяга к прошлому – симптом реакции. То и дело опять стали с восторгом поминаться окутанные мифами победы: на поле Куликовом устраивают костюмированные праздники, Бородино воссоздают чуть не в натуральном объеме. Вика Цыганова поет: «К нам прилетел двуглавый наш орел, настал тот день, которого так ждали». Это вечером по Первому каналу ТВ. А ведь еще несколько лет назад с таким репертуаром ее не пустили бы дальше сцены областного Дома офицеров.

Оно конечно, есть и обнадеживающие нотки. Скажем, президент недавно отклонил поползновения Думы окоротить журналистов и ограничить свободы прессы. Но, будьте уверены, это горячее желание придушить прессу не покинет чуткие и мятущиеся сердца депутатов. И, так или иначе, под шумок цензура вернется.

Но вернемся к теме изменения стиля. Не замечали – изменилась походка людей на улицах? И поведение пассажиров в переполненном транспорте. Исчезает презумпция вежливости, а ведь был краткий промежуток, и не так давно, когда даже у остававшихся тогда еще государственными продавцов поубавилось хамства… Начальство стало грубее, подчиненные – пугливее: безработица. Обувь хуже чистят. Вонючее сделались общественные туалеты, неряшливее обслуга, тусклее улицы, грязнее дворы, криминальнее вокзалы, несноснее милиционеры, длиннее зима.

Газеты печатают пространные интервью с дикторами эпохи застоя, на радио оживают прежние интонации, с какими, многие помнят, некогда велись репортажи с парадов на Красной площади. Интонации эти не просто реликт, и, скажем, на Радио России их перенимают вполне молодые голоса: «Ширится на полях…»

На телеэкране много страха. Истерики. Склоки и ругани. Мордобоя и убийств. Очень мало сдержанности и ума. Остроумие – петросяновщина. Бесконечные ток-шоу на ТВ производят удручающее впечатление: от Комиссарова до Гордона. Хоть и по разным причинам.

На растяжке поперек Садового читаем: «Мы любим Россию». Кто «мы»? Мэрия? Водители авто? Проститутки, которыми торгуют тут же? А если я не люблю? Попробуй скажи это вслух нынче-то. Даже срамно и повторять, что любовь к родине чувство интимное, как правило, двойственное, и в демократической стране не может быть принудительным, как роман «Мать» в советской школе. Можно ли представить на Елисейских полях лозунг «Мы любим Францию»?