Все это может показаться лишь шуткой, а между тем дело обстоит весьма серьезно для всего института прессы. Именно в связи с возможностью удобной позы читателя решится в будущем вопрос, умрет ли газета под давлением телевидения и интернета или выживет. Интернет не проведешь в туалетную комнату, телевизор неудобен, когда ты лежишь в гамаке. В нашем переполненном городском транспорте лишь молодежь ухитряется, нацепив наушники, слушать что-то по плееру. У солидного человека, следящего за мировой политикой и сплетнями в околоспортивном мире, выбора нет: только утренняя газета, невероятным, почти акробатическим способом читаемая над плечом соседки в вагоне метро по пути на работу, только «Вечерка» по пути обратно. Мне могут возразить, что есть другие альтернативы: скажем, автолюбитель слушает авторадио и тоже в курсе последних событий. Но если вы бывали за рулем, то знаете, что нет большей радости после рабочего дня выключить наконец зажигание, оставить машину у себя под окнами, дома влезть в тапочки и халат, налить стаканчик виски и – лечь на диван с газетой. И это единственно возможная поза релаксации после трудового дня. И газета для нее столь же необходима, как сам диван…

Ориентация того или иного издания на ту или иную позу читателя, вообще говоря, важнее его политического направления. Причем можно предположить, что если изложенные выше соображения будут взяты издателями на вооружение, то вскоре возникнут – назовем их так – общественные объединения различных поз. И каждое – со своим печатным органом. Это, конечно, не сможет предотвратить известного недопонимания приверженцами одной позы приверженцев другой, но все-таки ослабит межпартийную напряженность. Консенсус в стране окажется более достижимым.

Будем надеяться на лучшее: рано или поздно в нашем обществе, так и не нашедшем ни одной общенациональной идеи, возобладает тем не менее одна-единственная объединяющая разные слои общества поза.

В «Лолите» есть такая сцена. Гумберт Гумберт живет в парижском пансионе для эмигрантов и замечает, что его сосед, русский офицер, никогда не спускает за собою воду в общем сортире. И герой понимает, что делает это, точнее – не делает этого, сосед из деликатности: при отличной звукопроницаемости водопад низвергающейся воды был бы слышен всем остальным постояльцам. Наверное, Набоков немало потерпел от этой русской застенчивости, которую отчего-то принято считать интеллигентностью. Как же верно подмечено: если уж говорить о загадках русской души, то прежде другого – именно об этой таинственной русской застенчивости и немыслимой деликатности!

Вот вам пример из области, тоже связанной с золотом. Понятно, что слово «рубль» произносить вслух в российском обществе как-то неудобно: все-таки национальная валюта, получится нескромно. Кроме того, мы же совсем недавно по историческим меркам вообще научились без краски на щеках говорить о деньгах, не иудеи же, не протестанты. Но сходство есть: правоверный еврей тоже не может написать Бог, но только застенчивое Б-г, ибо господа нельзя называть по имени. А как же сказать: слово, скажем, «евро», тоже употреблять не с руки, непатриотично и обидно: они, значит, евро, а мы, значит, нет. Поэтому принято говорить эвфемистично: такая-то вещь или такая-то услуга стоит столько-то у. е. То бишь – условных единиц. Здесь более всего замечательно, конечно, не «единиц», но как раз их условность. Как бы намек на будущий реванш национальной валюты, как бы вера в устойчивость русского мира вопреки условному постоянству мира противоположного, как бы апелляция к незыблемости национального небесного Иерусалима. Русский язык, действительное и реальное русское достояние, как всегда, не подводит. Но, думаю, пройдет не одна минута, прежде чем вы растолкуете американцу, что под у. е. имеются в виду его родные баксы.

Неудобно русскому человеку многое, если не все.

Один бывалый зэк взялся растолковывать мне заметку из криминальной хроники. Я хотел понять, отчего, ворвавшись в квартиру с целью ограбления, преступник безо всякого смысла зарубил топором маленького мальчика, который один и был в это время в квартире и никакого сопротивления оказать не мог. «От растерянности», – объяснил мне рецидивист. То есть от того же чувства неловкости. От растерянности, не иначе, – ведь других видимых причин нет, – у нас падают самолеты, взрывается бытовой газ, расстреливают конкурентов, отменяют результаты уже состоявшихся выборов, гоняют туда-сюда по горам вооруженных боевиков, не поражают известные цели, не забывая при этом подторговывать нефтью в деловом партнерстве с противником, не сообщают родственникам истинных причин катастроф на подводных лодках, приведших к мучительной гибели их близких, меняют конституции под конкретных президентов, телевидение дураковато, депутаты глупы и косноязычны. Называется это – демократия. Я бы уточнил: застенчивая демократия. Или, скажем иначе, демократия деликатности.

Еще один пример – так сказать, механизм застенчивости в действии. Неприступная цитадель нравственности, средоточие всех мыслимых человеческих совершенств – кремлевская администрация объявила поход против порнографии в литературе. Из природной застенчивости делает она все не своими руками: была придумана замечательная организация «Идущие вместе», нынешняя форма былых комсомольских оперативных отрядов. Тех самых, что в разгар хрущевской оттепели отлавливали на улицах стиляг, обрезали им цветные галстуки и насильно стригли неправильно причесанных девушек, а в брежневские времена собирали дань со студентов, пытающихся проникнуть в общежитие к своим возлюбленным. Все это оперативные отрядовцы творили, понятно, из робости.

Так вот, эти самые идущие нынче выбрали объектом приложения своей заоблачной моральности не стриптиз-клубы, не сауны, оборудованные под бордели, даже не проституток, которые, надо думать, с удовольствием наблюдали на Тверской за их акциями, но – книги. Отметим, как неслыханно скакнула духовность ревнителей наших отечественных незамаранных нравственных ценностей, какой оттенок эстетизма появился в деле погрома: все-таки разорять незаконный притон – дело более хлопотное, чем книжки жечь, можно и пулю схлопотать, неудобно.

Здесь еще то интересно, что жертвой очередного прилива национальной застенчивости выбран не какой-нибудь графоман, автор бульварных порнографических книжонок, от каких ломится любой уличный лоток, а писатель с мировым именем Владимир Сорокин. Что ж, в России ни имя, ни заслуги не защитят нас от праведного гнева восставших застенчивых масс.

Несколько лет назад для «Общей газеты» я написал очерк о провинциальном городке Осташков. Приехав туда после двухлетнего перерыва, я был потрясен, до какой степени разрухи доведен этот очаровательный, рачительными купцами некогда выстроенный северный городок. Вскоре я получил присланный на адрес редакции объемный пакет. В нем были вырезки из прессы, из которых следовало, что в Осташковском районе развернута кампания против очернителя, то есть – меня. Местная газета, дав подборку цитат, потом что ни номер печатала письма возмущенных осташей.

Мне повезло. Руки разгневанного, уязвленного, идущего строем народа до меня не могли дотянуться. Но кто ж заставлял их, этих простых Иванов и Марий, писать в газету постыдную и очевидную неправду, попутно оскорбляя неизвестного им человека? Объяснение одно – это тоже от русской застенчивости, от превалирования обостренного нравственного чувства над созидательным порывом. Ведь если бы те средства и силы, что потрачены были на обличительную кампанию против заезжего столичного литератора, пустить, скажем, на субботник, то – кто знает – городок стал бы чуть более обжитым. К слову, от тех же застенчивости и деликатности мой дом в деревне вскорости пограбили и сожгли.

В пользу этой теории тотальной деликатности говорит и тот факт, что любая травля и любой погром у нас в стране анонимны. То есть тот, кого травят, назван и персонально заклеймен, те же, которые идут, идут вместе, то есть безымянно, а назваться – стесняются. А мы-то думали, что все эти штуки – доносы, погромы, травли одного, пусть и неправого, но названного, целой, пусть и правой, но безымянной сворой, – канули в Лету вместе с коммунистическим прошлым. Куда там, у, е-е!