Из самого стиля повседневного бытия уходят оттенки и нюансы. На глазах жухнут краски. Легкость заменяется помпезностью, дворянское гнездо – сибирской цирюльней, ажурность линий – плоскостями стен. И это никак не следствие одной лишь бедности: нищета где-нибудь в Калькутте живописна и пестра, в Подмосковье – удручающа и страшновата.

Отчетливо слышна поступь победно возвращающегося стиля тотальной усредненности и принудительной глупости. Испаряется дух свободной игры – вместо него стихия склоки и скандала. Так и не сложившееся общественное мнение снова подменилось доносом.

«Новая» Россия не обрела нового стиля. Ей нечего противопоставить былому мощному сталинскому ампиру. И даже слабосильной брежневской эклектике. Это видно во всем – от архитектуры до литературы. Быть может, только журналистика – не надо уличать меня в профессиональном нарциссизме – в лучших газетах ельцинского времени дала более или менее оригинальные образцы стиля. Но и это, кажется, уже в прошлом.

Бесстилье эпохи говорит о ее бессодержательности. Об отсутствии новых идей. И провоцирует опереться на готовые, взятые хоть из вчера, образцы.

Мы идем назад. Туда, где уже были. Еще не в смысле политического устройства, но уже в стиле жизни. Стиль – сжатая пружина, и для того, чтобы держать ее в этом состоянии, необходимо постоянное усилие. Похоже, после краткого рывка сил у нас не хватило.

Нет ничего лучше для истинно творческого человека, чем лежать на переделкинском кладбище, – все на тебя смотрят. Да и местность удачная: станция электрички, дача Патриарха, святой колодец, музей Окуджавы, трава забвения, три сосны, удобно. Опять же – магазин рядом. Мне однажды администрация поселка предлагала там полежать. Всего за 1500 у. е. Я отказался: мол, рановато еще, не созрел, не в том возрасте. Теперь жалею. Лежал бы себе под шелест листвы, а так приходится зарабатывать на хлеб в поте лица. Да и цены на лежание с тех пор, поди, скакнули.

Но главное, главное все-таки не погост – писательские дачи. Там вон жил Лермонтов, там Тургенев бродил с ружьишком, ближе к лесу – критик Наталья Иванова…

Оно конечно, талантов здесь не счесть. Награждает же некоторых Бог, – но и местность хороша, дышится. Хотя Переделкино нынче уж и не вполне загород. Просыпаешься, бывало, в номере Дома творчества, глянешь в окно, батюшки, сквозь сосны светят новостройки. Все, думаешь, сегодня ни грамма. А присмотреться, так это новый район из бетонных коробок, так романтически и называющийся – Новопеределкино, пригород, так сказать, города Солнцева. Переделкино, кто не знает, совсем близко от столицы, в Одинцовском районе.

Сам районный центр Одинцово – довольно грустное местечко: какие-то заводики, гаражи и склады, неопрятные окраины и грязноватый рыночек, черный дым из высокой трубы. Но зато вокруг. Самые престижные, самые элитные дачные местечки: Жуковка, Николина Гора, Баковка. И Переделкино. А кроме того, несчетное количество краснокирпичных, как один, разлапистых, смутной архитектуры, зачастую недостроенных и глядящих пустыми глазами окрест дворцов, разбросанных и здесь и там. Потому что не иметь в Одинцовском районе загородного пристанища для приличного человека нынче как-то даже и гражданской смерти подобно.

Город, как сказано, уже обтекает эти благословенные места, но, кажется, есть решение сохранить их как заповедную зону. А значит, сохранить и обитателей ее, на манер зубробизонов на Оке. Идет седой такой русскоязычный письменник с посохом и с биркой на ноге.

Однако тех, кто, прочтя эти строки, уже собирается в Переделкино приобретать недвижимость, предупреждаем: здесь довольно шумно. Причем это вовсе не умиротворяющий щебет птиц. Ладно, что вблизи поселка шныряют поезда. Но над поселком к тому же с диким ревом то и дело пролетают самолеты, норовя приземлиться в близком Внукове. По этому поводу один мой знакомый сочинитель-фрондер заметил: как было бы чудно, коли бы во всех книжках, выходящих из-под пера здешних авторов-постояльцев, время от времени появлялась ремарка: «пролетел самолет».

При всем при том цены на землю здесь рекордные. А ведь ни нефти, ни газа, ни других полезных ископаемых в Переделкине на сегодня не обнаружено. Чахлый замусоренный лесок, обрамляющий поселок, не представляет ценности с точки зрения промышленных заготовок древесины. И все-таки в ряде случаев цена доходит до 10 тыс. у. е. за сотку. А сколько соток в могилке для относительно нестарого мужчины роста сто восемьдесят два? А вы говорите.

Ну что еще? Вот вам гроза местных дворняг, лохматый чау-чау, помнивший Бориса Леонидовича, вот вам кирпичные постройки казенного вида по другую сторону поля – партийная богадельня, именно сюда пришел к своей жене-комиссарше персонаж катаевского рассказа «Фиалка», рекомендованного школьникам «для внеклассного чтения». А вот – дача-музей Корнея Чуковского, на которой некогда в разное время квартировали Анна Ахматова, Бибигон, Солженицын и индюк Брундуляк. Для недогадливых поясним: все эти дачи принадлежат общеписательской организации Литфонд, созданной некогда еще графом Л.Толстым для помощи неимущим российским литераторам.

Но нынче Переделкино – форменные дебри, населенные диковинно. Скажем, такая забавность: район построенных первыми, так называемых «секретарских» дач пересекают улицы, названные именами раннесоветских классиков: Вишневского, Павленко, Серафимовича. Здесь до самого последнего времени кучно обитали исключительно писатели, и первой ласточкой, нарушившей традицию, была новостройка, выросшая как из-под земли рядом с бывшей катаевской дачей, возведенная автором и хозяином популярной телепередачи «Что? Где? Когда?». Как так получилось, решительно никто в Переделкине объяснить не в состоянии. Но едва обрывается улица Серафимовича, как от нее веером расходятся Горького, Гоголя, а там и Лермонтова. Имена не должны вводить в заблуждение. Здесь стоят преимущественно частные дачи, причем уже не только писательские. На обледенелых в колдобинах, с глубокими опасными канавами по бокам узеньких улочках вам то и дело встречаются «Волги» с мигалками и зашторенными окнами, «Мерседесы» уже новых владельцев дач, от которых шарахаются и жмутся к обочинам встречные писательские «Жигули». Здесь район глухих заборов и мрачных охранников у ворот. Но в целом жизнь в Переделкине тихая и мирная. Здесь варят варенье, растят внуков, чинят автомобили, красят балясины веранд, а кое-кто даже разводит цветы. Пишут иногда, скажем, прозу. И умирают. И отправляются именно туда, откуда мы начали. Ну, лежишь себе, слышишь – подходят.

– А кто это здесь лежит?

– Да вот, написано, писатель и драматург.

– Не слыхал про такого.

И так тебе, лежащему, станет обидно.

У нас есть странное пристрастие к Датам. Понятно, что мы отмечаем даты смерти близких людей или дату собственного рождения. Но вот почему-то по общенациональному каналу нам показывают концерт, посвященный Дню шахтера. Я, помнится, однажды был в шахте, температура в этих штреках была около 50 градусов выше нуля. Но чтобы перейти из одного помещения шахты в другое, надо было пересечь небольшое, но уличное пространство. Там была температура минус 50. Люди от этих манипуляций почти все умирали к сорока годам…

С точки зрения обычного либерального сознания, само по себе словосочетание «День шахтера» выглядит глуповато. В юности я был ерником и иронистом и всегда издевался над всяческими Днями рыбака или чекиста, но теперь, несколько возмужав, отчетливо понимаю, что, таким способом чествуя шахтеров в их День, мы отдаем им должное. Должное в прямом, этимологическом значении этого слова.

Конечно, несколько обидно, что правительство не назначило День писателя. Я в светлых грезах представляю себе ритуальные действа, которыми мог бы быть обставлен этот день. Масса сочинителей и сочинительниц, держа под мышкой свои пишущие машинки или компьютеры, стройно проходят по улице Максима Горького, несправедливо переименованной. Население машет им флажками. Фантазия отказывается подсказать, какую песню они поют хором. Знаю только одно – это не должен быть Марш энтузиастов, по той простой причине, что я видел литераторов-энтузиастов. Не буду комментировать эти впечатления.