Николай Климонтович

(1951–2015)

Составитель: Криштоф Елена Михайловна

© Климонтович Н.Ю., 2026

В этом году юбилей (какое всё-таки страшное слово!) Николая Климонтовича (17.04.1951–04.06.2015). Если бы дожил – отметил бы на всю катушку. Так, как делал всё: жил, любил, да, пил… И писал замечательную прозу («Дорога в Рим,» «Последняя газета:». «Далее – везде…: Записки нестрогого юноши», «Спич», «Мы, значит, армяне, а вы на гобое» и др.), пьесы с невероятной драматургической напряженностью («Мама, это не ты подожгла лес», «Снег. Недалеко от тюрьмы», «Русские едут как во сне», «Карамазовы и Ад» и др.)

И еще одна его ипостась – эффектные выступления на территории гонзо-журналистики.

Гонзо – зародившийся в США вид журналистики, при котором субъективность важнее объективности, а свой, сугубо индивидуальный стиль – главное условие осуществления. Но всё это работает, только если автор – личность, и перо ему послушно, как в случае с Климонтовичем. Можно даже торжественно объявить, что именно он, Николай Климонтович, стоит у истоков русского гонзо.

В 2002 году я позвала его в колумнисты «Стиля жизни» «Независимой газеты». И не ошиблась! Каждый вторник выходил его текст. Образ автора, встававший с страниц этих текстов, – ироничный умный, несколько утомлённый жизнью циник (в хорошем смысле слова!). В какой мере он совпадал с образом реального Климонтовича – отдельный вопрос. Скажем так: реальный Климонтович был проще.

Он писал для «Независимой» четыре года, с 2002-го по 2006-й. Сегодня, в 2026-м, перечитывая его «стили жизни», видно, что они не только классно исполнены, но и актуальны, хоть снова публикуй в газете! Вот, например: «Проблема «ехать – не ехать» стояла у нас не только перед евреями. Более того, перед евреями она стояла, быть может, менее остро, чем перед русскими: у первых хотя бы было – куда. Русским же, собственно говоря, было ехать некуда – никакого тебе Синая и Иерихона. <…>Можно подтрунивать над этим стремлением, но никак нельзя отделаться от мысли, что эта русская тоска по Европе – одна из основ русской души. Тема «заграничности» в русской культуре почти сакральна, ее нельзя затрагивать всуе… <…>Извечная несвобода русского человека делала повседневной, как у замученного мужа, спасительную мечту о Побеге».

Он удивлялся: «На растяжке поперек Садового читаем: «Мы любим Россию». Кто «мы»? Мэрия? Водители авто? Торговцы? А если я не люблю? Попробуй скажи это вслух нынче-то».. Сокрушался: «Отчетливо слышна поступь победно возвращающегося стиля тотальной усредненности и принудительной глупости. Испаряется дух свободной игры – вместо него стихия склоки и скандала. Так и не сложившееся общественное мнение снова подменилось доносом».

Он писал об упадке Переделкина, об изменах и разводах, о вульгарности теле-шоу и духовной аристократии… Писал о власти (резюмируя рассуждения о Ленине): «Великими становятся те, кто не обременен бюргерскими добродетелями. Крови больше или меньше, но всегда не ниже колена, предательств всегда по уши, с дьяволом – на короткой ноге». Воистину так!

Его портреты современников оригинальны и – убедительны, будь то Лимонов или Синявский, Владимир Кормер или Анатолий Якобсон…

А вот как красочно он описывает месяц своего рождения – апрель: «Начинается месяц безумств и сердечных ошибок, дежурства по нему, как пел Окуджава, авитаминоза, вздохов, непредусмотренных влюбленностей и непредотвращенных беременностей, калош и ночных слез».

В этом апреле мы отметим его 75-летие. Без него. Но плакать не будем. Будем вспоминать, пить весёлое вино, смеяться и – читать вот эту его книгу. Такую необычную, ироничную и такую пронзительную.

Виктория Шохина

Все метафоры кажутся слабыми, когда поутру смотришь на лоток с нашей текущей прессой где-нибудь в центре Москвы: одно слово – пир духа. Даже в нью-йоркском киоске, где торгуют добропорядочными изданиями вроде «Вашингтон пост», а «Плейбой» стыдливо таится под боковым стеклом, разнообразия, кажется, меньше. Бум, лавина, большой взрыв – все звучит бледно.

Разумеется, у главных редакторов множество новых проблем. Прежде всего, как сделать газету привлекательной, покупаемой, в идеале – популярной.

Здесь есть в принципе только два подхода. Скажем, один редактор призывал меня писать для нашего читателя так, чтобы тот не трудился, не продирался сквозь текст, не спотыкался на незнакомых словах. Эту свою чрезвычайную мысль редактор повторил раз десять и твердил на разные лады, искренне полагая, видимо, что только таким способом, предлагая уже переваренную пищу, можно завоевать популярность.

Есть подход противоположный. Он основывается на тезисе, что читатель в массе своей вовсе не хочет, чтобы его держали за идиота, хочет именно трудиться, потому как любое чтение – всегда труд. То есть и самый «простой» читатель будет читать красивое, но непонятное с большим воодушевлением, чем пресное и повседневно очевидное.

Так или иначе, при той или иной концепции создания газеты и ее подачи в одном сходятся все – правые, левые, блюстители нравственности и издатели бульварных листков: газету следует издавать, чтоб читателю было поучительно и не скучно. Иначе говоря, для того, чтобы ее читали. При всей внешней простоте и убедительности это тезис весьма сомнительный. Потому что газеты существуют отнюдь не только и даже не столько для чтения.

Вы замечали, что если в квартире днем включено радио – его не слушают? Но включают. Телевизор показывает в гостиной, но хозяйка занята на кухне. На стенах висят картины, но их редко разглядывают. Книги почти никогда не достают с полок. И есть еще множество предметов, которые нас окружают, но крайне редко используются по назначению. И газеты в этом ряду – важнейший компонент фона повседневной жизни, потому что они ежедневны.

Газета в доме – род домашней утвари, газета в дороге – предмет из несессера, в ряду с расческой или носовым платком. Газета – это одна из самых распространенных наших повседневных привычек. Поэтому на первый план должен выходить вопрос, не кто будет читать и не что будет читать, а как и где. Самое удивительное, что об этом-то редакторы думают в последнюю очередь.

Редактор, делающий свою газету, первым делом должен бы задумываться о позе читателя. Удивительно, но не известны скульптуры, читающие газету. Мыслитель – пожалуйста, флиртующий – сколько угодно. А между тем – какое разнообразие. Ведь есть поза читающего газету за утренним кофе, есть другая – для метро, третья – для дивана под звуки телевизора.

При тематическом разнообразии вовсе не издаются специализированные газеты, скажем, для чтения в ванной комнате. А ведь для тех, кто просматривает газеты, лежа в ванне, сущее мучение уронить выскользнувший внутренний лист прямо в воду, лишившись, таким образом, скажем, новостей культуры, которые всегда внутри, – ведь размокший газетный лист уже неудобочитаем. Так что для таких пловцов хороша глянцевая бумага, еще лучше – со слоем парафина.

В кресле держать газету удобнее одним способом, а за едой, подоткнув под нее сахарницу, – другим, а значит, газетный лист уже должен складываться иначе, и это вопрос формата.

То же относится и к шрифту: в сортире темнее, чем в шезлонге. Есть гарнитуры – размеры шрифта – для солнечного дня, есть для торшерной подсветки. Близоруким хорош, скажем, шрифт тайм нью роман, тогда как люди со зрением стопроцентным легко глотают и курьер… Короче, газета, как любой предмет повседневного обихода, должна быть уютна.