Маринина, не скупясь, перечисляет страны и издательства мира, которые ее издают: две фирмы в Германии, причем весьма известные, одна во Франции (и сразу в твердом переплете, причем только один роман издан в количестве 100000 штук). Италия уже снимает собственный сериал про Каменскую. О бывших наших коллегах по СЭВу и говорить нечего, если нынче к этому бизнесу подтягивается, по словам интервьюируемой, даже Албания, у которой других проблем нет, как только Маринину переводить.

Автору и ведущему «Апокрифа» такую звезду в свою программу, конечно, было не заполучить: чай, давно гуляет по «Апострофу». Пришлось ограничиться Дашковой и Донцовой, одной черненькой, другой беленькой, как ферзи, но еще не совсем дамки по сравнению с более удачливой коллегой, а также Баяном Ширяновым.

Речь прежде другого шла о «криминальном чтиве», и Дашкова-Донцова убедительно доказывали, что оно не только полезно, но и лидирует в мировой литературе. И с этим можно было бы отчасти согласиться, если иметь в виду Эдгара По, Достоевского, Честертона, Умберто Эко, да хоть бы и Конан Дойля, Агату Кристи или Сименона. Но они, что естественно для любого, скажем так, домашнего гения, имели в виду себя.

Ни Ерофеев, ни Пригов не возражали. Ну Ерофееву по чину ведущего и положено быть всячески корректным – прежде всего политически. Дмитрий Александрович же с много умудренным видом нес привычную ахинею, что, мол, и сам воспитывался на массовой культуре, которая, вообще говоря, много слаще так называемой высокой, которая, в свою очередь, еще неизвестно, существует ли вовсе, и все в таком духе. Ну понятно, дело концептуальное, к тому ж Пригов на своих захватывающих шоу подчас действительно умеет быть настоящим массовиком-затейником.

Одна из дам, то ли та, то ли другая, которую, видно, достали уже разговоры о всякой там высокой культуре, в полемике высказалась так: мол, мне сразу назначают тираж в 30000 экземпляров, потому что мои книги очень быстро расходятся, я хорошо зарабатываю, а те, кого вовсе не печатают, а если печатают – то их никто не покупает, просто завидуют. А что, не без того, авторы по преимуществу – публика голодная и тщеславная.

Но есть в этом милом аргументе помимо понятной гордости домовитой хозяйки, которая все в дом да в дом, еще и, скажем мягко, беззастенчивость. Причем не просто личная, но жанровая. Представьте себе на секундочку, чтобы, скажем, Андрей Битов (о котором делаются доклады на всех славистских собраниях, защищены десятки диссертаций по обе стороны Атлантики, написаны монографии) публично заявил, что по его книгам на Западе изучают русскую культуру. Причем в его случае это было бы действительно близко к истине. Может, потому и не заявляет – все знают и так?

Эта жанровая, скажем, беззастенчивость масскультуры идет от необходимости громко говорить о себе. Дело в том, что ее родовое в отличие от культуры высокой (каковая, настаиваю, пока еще есть) свойство – безликость. Уверен, если поменять обложки романов Донцовой и Дашковой, никто не заметит подмены. Индивидуальность – первый критерий высокой, не массовой, литературы: свои темы и любимые мысли, свой взгляд, свой язык и стиль. Произнесите где-нибудь в компании вслух словосочетание «стиль Марининой», и это будет, уверяю вас, острота вечера, продаю.

Есть и второй критерий: массовая литература одноразовая, как магазинный пакет. Если ее использовать по природному назначению, то есть читать. Массовые книжонки покупают в дорогу, их оставляют недочитанными в гостиничных номерах – не тащить же, и выбрасывают на помойку даже на даче, если требуется провести уборку. Недаром это называется «бульварной» литературой: то есть не для библиотеки. Ведь дома мы держим те книги, к которым полагаем вернуться: для справки, для цитаты, просто перечитать. Хотел бы я посмотреть на человека, который на необитаемый остров возьмет с собой романы про Бешеного.

Все это так очевидно, что не стоило бы и говорить. Если бы по этому поводу не устраивались публичные дискуссии, если бы уважаемые мною люди не внушали с экранов телевизоров, что Дашкова-Донцова все равно как Томас Манн. Если бы у интеллектуалов не было откровенного умиления перед тем, кто сейчас двинет им в зубы: массы просят, а массы всегда правы.

Виктор Ерофеев закончил свою передачу фразой: «Будем читать все, что нам нравится». Спасибо, я пью без сливок и без сахара. Натуральный.

Еще лет десять назад самой расхожей мечтой просвещенных и не очень граждан нашей страны было – уехать. Сегодняшняя молодежь, похоже, сделала обратный выбор – оставаться. Несмотря ни на что. Помните популярный анекдот того, прежнего, времени? Прохожий на улице замечает двух собеседников, подходит и говорит: я, конечно, не знаю, о чем вы здесь спорите, но считаю, что ехать – надо.

Анекдот – еврейский. Вопрос – русский. Проблема «ехать – не ехать» стояла у нас не только перед евреями. Более того, перед евреями она стояла, быть может, менее остро, чем перед русскими: у первых хотя бы было – куда. Русским же, собственно говоря, было ехать некуда – никакого тебе Синая и Иерихона. Позади – Москва. И подмосковные вечера.

Но русским – тоже всегда отчаянно хотелось.

Выразительно об этом – у Короленко в рассказе «Без языка». Да и Митя Карамазов все мечтал увезти свою Грушеньку в Америку. И чеховские «мальчики» пытались сбежать к индейцам. Заметим, мы не найдем ни в какой другой европейской литературе столь выразительных свидетельств о столь же страстном стремлении, которое «всего сильнее», куда-то прочь. Хоть в пампасы.

Мечта о Европе – метафизична для русского человека. И чрезвычайно серьезна. Сродни мечте жениться. Европа для нас – несостоявшаяся любовь. Помните у Тэффи – дама, вернувшаяся Оттуда, с упоением рассказывает знакомым: у них там Некрополь, в Некрополе Акрополь. Можно подтрунивать над этим стремлением, но никак нельзя отделаться от мысли, что эта русская тоска по Европе – одна из основ русской души. Тема «заграничности» в русской культуре почти сакральна, ее нельзя затрагивать всуе. Это только в советские унылые времена она потеряла высоту и тон, свелась к теме «импорта», то есть американских штанов, чешской сантехники и румынских гарнитуров.

Извечная несвобода русского человека делала повседневной, как у замученного мужа, спасительную мечту о Побеге. Греза о перемене участи вообще свойственна человеку, но человек западного мира мечтает об избавлении от начальника, или от долга, или от жены. Русский человек втайне всегда мечтал избавиться – от родины.

Причем – в этом парадоксальность русскости – русский человек почти наверняка знает, что – не избавится. Хотя бы потому, что родину свою он страстно, до духоты, до перехвата дыхания любит. Любовь к России у нас в России – захватывающа и патетична. И горя нет, что в глубине пафоса таится сомнение: отвечает ли родина нам взаимностью. Короче, мы любим отчизну тревожно и ревниво. Эта ревность несколько комична: нам все кажется, что нашу любовь у нас хотят отнять, в то время как на нее ровным счетом никто не покушается. Этот комплекс свойствен очень маленьким народам. А мы – огромны. Но, как сказал поэт, «чем больше родину мы любим, тем меньше нравимся мы ей».

В каком-то смысле, учитывая эту нашу беззаветную и безответную любовь, идея эмиграции для нас – суицидальна. Кажется, только русский мог бы сказать, что «дым отечества» ему сладок и приятен. Кто еще будет так истово бить себя в грудь: люблю матушку! Ни шагу назад. Мы, мол, ни единого удара не отклонили от себя. Объяснить нерусскому человеку, отчего не надо уклоняться от ударов, думаю, крайне затруднительно. Собственно, страсть к жизни и любовь к родине как раз и предполагает всяческие меры самозащиты и предосторожности. И уклонений от уколов и ударов. Для китайцев и ирландцев. Только не для нас с вами.

Все эти соображения и рефлексии совершенно очевидны для любого русского моего поколения. И, кажется, совершенно дики для поколения сегодняшних, скажем, двадцатилетних наших соотечественников.