Как же он тогда орал! Не на кого-то, просто так. На закон подлости.

Зато курсанты его после этого «подвига» зауважали. Почему-то никому из них в голову не пришло, что куда разумнее было просто подождать, когда корабль перестанет набирать скорость. Как, собственно, они и поступили.

Макс с тех пор старался больше времени проводить в своей капсуле, чтобы в следующий раз не оказаться в таком паршивом положении. По крайней мере, в первые несколько дней, пока не понял, что этот полёт — надолго.

— Лучше бы мы ещё пару дней летели с большим ускорением! — Такими словами в последние дни Макс встречал каждое утро. Ему до ужаса надоело болтаться в проклятом контейнере. Из всех доступных развлечений — только много-много общения с юными нейроумками, да обучение языку «заказчика». Он уже довольно неплохо на нём изъяснялся. С чудовищным акцентом, да. Но в целом прекрасно мог понять, что ему говорят. Если говорят медленно. И продолжал совершенствоваться — больше-то делать нечего. Ну, разве что рассказывать нейроумкам про жизнь на Земле и про свою прошлую жизнь.

Этим детишкам было интересно вообще всё, и каждый новый кусочек сведений они воспринимали с безумным восторгом.

— А ещё в Австралии водятся вомбаты. Они какают кубиками. И кенгуру. Это такие огромные, с человека, крысы, которые прыгают на двух ногах, а в сумке на животе носят детёнышей, — флегматично рассказывал Макс.

— Не верю! — Поражался старший курсант Марков. Звали его Максим — вот ведь очередное совпадение! Так что он тоже получил позывной. Шпунтик, конечно же. — Двуногая крыса, которая передвигается прыжками противоречит природе! Любое существо стремится к минимуму энеретических затрат, а прыжки требуют куда больше усилий, чем ходьба или даже бег.

— И тем не менее это правда! — Вынес свой вердикт Иван. — У нас во время обучения были экскурсии в зоопарк, там я таких видел.

Это у них такое развлечение было. Макс иногда в свои рассказы вворачивал что-нибудь нелепое, несуществующее на самом деле, вроде трёхсисечных марсианок, а нейроумки должны были эту ложь вовремя заметить. Угадывали они крайне редко, потому что на Земле хватает всяких нелепостей — и природных, и сделанных человеком. А уж с каким трудом они воспринимали историю человеческого вида! Вот уж где полно нелогичностей и невозможностей!

Они всё дальше уходили от Земли, и по прикидкам Ермакова, очень приблизительным, уже пересекли главный пояс астероидов между Марсом и Юпитером. Дальше человечество пока забирается редко. В основном — с научными экспедициями. Ермаков одно время мечтал в такую попасть, но не вышло. Это нужно было идти в науку, то есть долго-долго сидеть в каком-нибудь институте на мизерной зарплате с призрачным шансом однажды попасть в такое «волшебное путешествие». Которое, на деле, может оказаться каким-нибудь совершенно скучным и унылым сбором никому ненужных образцов.

«Сколько можно-то мариновать нас в этом гробу?» — Злился Макс. — «Хоть бы какой обзорный экран поставили — ну просто из вежливости! Что им стоило-то? Ещё даже торможение не включилось! Экономисты хреновы! Нельзя было подольше разгоняться⁈»

— Да куда ж мы летим-то столько времени⁈ — Возмущался Ермаков вслух.

Но курсанты не знали. Их вообще не сильно беспокоило, что они заперты в «этом гробу», как Макс называл контейнер, потому что прежде они жили в немногим более просторном помещении. Но не всю жизнь на станции — туда их перевели совсем недавно. До этого обучение проходило в другом месте. На Земле. Точнее определить локацию не получалось — всё, что они могли рассказать — это то, что их интернат находился в глухом лесу. Их иногда отпускали на прогулки, в сопровождении наставников, конечно, и это было одно из самых счастливых воспоминаний. Правда, очень уж редко эти прогулки случались — в основном обучение проходило в подземном бункере.

— На Земле, очевидно, — Рассуждал Макс. — Скорее всего, в России где-то, на какой-нибудь секретной базе. Территория у нас большая, можно сотню таких баз спрятать, и никто не заметит.

Раньше Ермаков думал, что их на станции и вырастили, но потом сообразил, что станция — не резиновая. Да, там в срочном порядке доучивали сотню нейроумков, но это только та недостающая сотня, которую подтянули на станцию, чтобы компенсировать заказчику потерю одного из контейнеров. А вообще, стандартная партия — тысяча человек, которую отправляют раз в несколько лет. Тысячу на станции тоже вполне можно разместить. Но их же больше. «Росперраз» ведь готовит и следующие партии, и вот их уже на станции растить будет слишком затратно.

Беспокойство Макса разделял только Иван — ему тоже было неуютно в тесном контейнере. Причём он ещё и не сразу понял, что с ним происходит. Просто спустя несколько дней начал жаловаться, что ему очень не хватает виртуального психолога. Ермаков сначала не обращал внимания. Думал, обычное иваново нытьё, потом насторожился. Тот стал слишком часто «зависать», а когда не зависал, метался из стороны в сторону по общему коридору, как тигр в клетке. Летал от стенки к стенке, отталкиваясь то руками, то ногами, чем здорово раздражал не только Макса, но и курсантов.

— Так! Чего с тобой такое, рассказывай! — Остановил его Макс, когда понял, что сам нейроумок не остановится.

— Не знаю. Мне тесно. И ночью, когда сплю, у меня галлюцинации.

— Какие галлюцинации? — Не понял Ермаков.

— Мне начинает казаться, что капсула сжимается, и весь контейнер сжимается, и вот-вот все стены сожмутся окончательно, и меня раздавит. Или, наоборот, оказывается вдруг, что одной стены нет, и весь воздух исчез. Остался только тот, что в капсуле. И я понимаю, что скоро задохнусь. И я не понимаю, что это галлюцинации, верю всему, что вижу и чувствую! Я ведь знаю сейчас, что эти капсулы негерметичны, и в них не может задерживаться воздух, если в общем коридоре его нет. И понимаю, что смерть в вакууме наступает всего через несколько секунд, так что я просто не успею ничего толком почувствовать и понять! Но это я понимаю, сейчас, а когда у меня галлюцинации, то просто забываю.

— Так, подожди, тебе кошмары, что ли, снятся? — Догадался Максим. — Так это обычное дело. Со всеми бывает. Так мозг избавляется от стресса…

Он посмотрел в ничего не понимающие глаза напарника, и уточнил:

— Ты что, раньше вообще никогда не видел снов?

Выяснилось, что нет. Иван даже не верил, что сны — это что-то, что действительно происходит с людьми. Думал, это какая-то метафора. Так что, когда получил объяснения, на некоторое время даже приободрился. Потом, правда, снова начал хандрить, но Макс его успокоил, как смог. Всё-таки способ бороться со стрессом Иван инстинктивно выбрал правильный — нужно физически уставать как можно сильнее. Он и сам пытался поддерживать форму — долгое пребывание в невесомости никому на пользу не идёт.

И конечно, начавшееся торможение застало их с Иваном в тот момент, когда они метались между стенами, пытаясь как-то растратить энергию. Сначала контейнер вокруг них сделал оборот, заставив пересчитать стены всеми местами, а когда тягач развернулся хвостом вперёд и включил маршевый, навалилось ускорение. И сейчас, после долгого периода невесомости пережить эти полтора часа было куда сложнее. Благо Макс уже знал, что долго это не продлится, и предпочёл переждать мучение на полу.

— Да как так получается-то? — Стонал Ермаков, гадая, сможет ли он остаться в сознании, или всё-таки вырубится из-за нехватки кислорода. — На кой-чёрт вообще нам эти идиотские капсулы и противоперегрузочные койки? Почему нельзя было сюда хоть какую-нибудь сирену с предупреждением поставить⁈

Сознания он не потерял, только заработал несколько дополнительных синяков. Но ему было плевать — он готовился увидеть инопланетян и их базу.

Томительные минуты перед тем, как корабль закончит докование они с Иваном так и провели сидя на полу — какой смысл возвращаться в капсулу? Личных вещей там всё равно нет.

А потом двери осточертевшего железного гроба, наконец, открылись. Внутрь заглянул… человек. Нейроумок. Разве что постарше, чем те, что сейчас с любопытством смотрели на встречающего. Одет старожил был не в привычную форму, а в нечто среднее между рабочим комбинезоном и скафандром. Определённо, очень совершенная одежда, только она была испачкана в каких-то то ли кислотах, то ли маслах. Исхудавшее лицо и здоровенные мешки под глазами дополняли образ работяги, который головы от работы не поднимает.