— И вот что, скажи-ка мне, среди вас Иванов много? — Поинтересовался он.

— Нет, я один! В нашей группе у всех разные имена, чтобы удобнее было идентифицировать друг друга в рамках рабочих задач! Корпорация с самого нашего детства заботится об удобстве!

— Очень хорошо, — кивнул Макс. — Но у меня уже есть один Иван, и я к нему как-то привык. Так что тебе лучше позывной придумать. Ммм… как насчёт Винтик? Есть такая детская сказка, не знаю, читали ли вы. Там был такой персонаж.

Нейроумок сначала немного расстроился. Курсанты, похоже, очень держались за свои имена. Защитная реакция. Макс уже давно понял — никакие они не мясные роботы с нейросетью вместо мозгов. Да, что-то у них сломано, отчего им эта нейросеть очень нужна, но обычное, человеческое, где-то внутри тоже есть. Постоянная уравниловка очень давит на мозги, вот они и цепляются за имена — единственное, что их отличает от общей массы себе подобных. Вот и Иван Иванов младший тоже слегка расстроился. Потом, правда, понял, что имя у него никто не отбирает, а, наоборот, даёт ещё и прозвище, которых ни у кого из товарищей нет, и загордился.

Много рассказать о месте, куда они летят, Винтик не смог. Он неплохо разбирался в технике инопланетян. Здорово ошарашил Макса, объяснив, что она, техника, в большей степени построена на совершенно других принципах. Биогенетическая конструкция, так он это объяснял. Истребитель из дерева — в этом было что-то безумное, и в то же время привлекательное. Или автоматический завод по изготовлению новых кораблей с управляющим псевдомозгом, выращенным из генетически-модифицированных клубней какой-то травы. Макс, когда услышал, долго пытался уложить в голове эту концепцию. Безуспешно, конечно.

Что касается общества, образа жизни, да хотя бы условий проживания — ничего. Чистый лист. В программе обучения этого не было. Только язык — последнее, кстати, Ермакова порадовало, и он решил обязательно начать его изучать. Язык противника знать — это очень полезно. Жаль, с этим пришлось подождать, пока голова хоть немного вылечится, а то при малейшем умственном усилии она начинала раскалываться со страшной силой. Впрочем, немного успокаивало, что напарник времени не теряет — он, оказывается, в первую очередь этим и занялся. Причём очень успешно.

«Не знаю, сильно ли у него испортилась эта нейросеть в башке, — размышлял Макс, глядя, как шустро общается на чужом языке напарник, — но на скорость обучение это точно не повлияло! И ведь всего день прошёл, а уже вполне приличный словарный запас, похоже. Не просто май нейм из Иван, а даже какие-то осмысленные предложения может составить».

Он хотел ещё немного пообщаться с Винтиком, но не сложилось. Контейнер вдруг дёрнуло так, что он вылетел из своей капсулы и чуть не приложился многострадальной башкой о противоположную стену. Едва руки успел подставить. А потом накрыла невесомость.

По-настоящему испугаться Ермаков не успел, потому что нейроумки вокруг были спокойны и даже радовались.

«Точно, безопасники же говорили! — Вспомнил Макс. — Это нас, похоже, сбросили перед прохождением таможенного контроля! И сейчас мы типа летим в свободном полёте в надежде, что потом нас обратно подберут. Надеюсь, в этот раз будет без аварий…»

Хотя бояться уже было в любом случае поздно — если бы какой-то сбой случился, дверь бы уже открылась, и они все были бы мертвы.

В невесомости они провели целых три дня — под конец Макс начал бояться, что у него разовьётся клаустрофобия. Лететь куда-то в неуправляемом тесном гробу с тонкими стенками и ждать, получится ли у водителя грузовика подобрать их обратно, или нет — очень сомнительное удовольствие. Впрочем, стрёмно было ему одному. Все остальные нейроумки, включая Ивана, особых неудобств не испытывали.

Максим изо всех сил старался отвлекаться от неприятных мыслей. Как только позволила голова приналёг на обучение — правда, из-за того, что постоянно отвлекался, прислушиваясь, не начнут ли их цеплять обратно к тягачу, справлялся куда хуже Ивана. Тот за три дня уже разговаривал на уровне пятилетнего ребёнка, а Макс успел освоить только самые базовые словесные конструкции.

«Хотя нечего себя успокаивать, — выговаривал себе Ермаков. — Дело не в нервах, дело в том, что он просто быстрее учится. Память у нейроумков явно работает куда лучше, чем у тебя, смирись!»

И это при том, что Иван никогда раньше не изучал языки. Те, что он уже знает, ему загрузили как языковую модель, ещё в детстве, вместе с нейросетью. Сейчас такое повторить, понятно, не представлялось возможным, даже если бы его нейросеть не была повреждена. Поезд ушёл, новую информацию можно добавить в мозги только традиционным способом.

В свободное от обучения время они с Иваном пытались хоть что-то вытянуть из курсантов. Впрочем, без особого толка. Вне рамок своего обучения юные нейроумки знали… да ничего они не знали. Только то, что корпорация «Росперраз» — это самая лучшая корпорация на свете, а её глава — великий и замечательный человек, который их любит как мама и папа. А они должны платить ему тем же — любить, почитать, и стремиться принести благо родной корпорации путём старательного служения заказчику. И тогда, в будущем, их наградят и поместят их имена на доску почёта.

— А наградят-то как? — Переспросил Макс Винтика, когда Винтик закончил объяснения.

— Я же рассказал. Поместят имена отличившихся на доску почёта корпорации! — Довольно повторил мальчишка.

— А, ну да. Извини, я не понял — думал, это только дополнительная награда.

— Какая ещё награда может быть, кроме этой? — Винтика, похоже, возмутило предположение, что кому-то может этого показаться недостаточно.

— Действительно, — Макс постарался успокоить юного приятеля. — Что может быть лучше, чем твоё имя на доске почёта, это я чот тупанул.

Спустя три дня, в один прекрасный момент их коробка снова резко дёрнулась. И опять в неудачное время — Макс как раз висел в «общем коридоре», прямо посередине между своей капсулой и полом. И тут вдруг боковая стена начала стремительно приближаться, и он опять едва успел подставить руки, чтобы не впечататься в неё лицом. И ещё раз, заставляя Макса скатиться со стены на пол. А потом начало увеличиваться ускорение. И на уровне земного оно не остановилось.

Макс очень хорошо по собственным ощущениям умел определять ускорение, с которым движется корабль.

— Пятикратное, — прокряхтел он, лёжа на полу и чувствуя себя рыбой, выброшенной на берег. — Это очень хорошо, что нас установили полом вниз. Просто замечательно. Но как я теперь доберусь до своей капсулы?

До неё как раз оставалось примерно десять метров по лесенке.

В тот момент, когда его прижало диким ускорением к жёсткому полу, мечтал только об одном — чтобы оно отпустило хоть ненадолго. Время тянулось бесконечно, вытерпеть это было невозможно, и Макс всё-таки решил забраться в свою капсулу. Там, хотя бы, кровать противоперегрузочная. Конечно, затащить на десять метров вверх четыреста килограммов веса — это ну очень амбициозная цель. Во время обучения у них были похожие тренировки — на случай, если по какой-то причине маршевый движок пойдёт в разнос. Это, понятное дело, почти невозможный случай, но учили их на совесть. Тогда норматив Макс сдал, хоть и с трудом.

Те курсанты, которых ускорение застало в общем коридоре, тоже не знали, что делать. Большинство распластались по полу, и даже не пытались двигаться, только следили за дыханием. Макс их понимал — полноценных тренировок с повышенной тяжестью у них не было. Он ещё некоторое время раздумывал, не заняться ли помощью парням, потом плюнул. Только хуже сделает. Без тренировки они ещё и кости себе поломают. При многократном ускорении даже падение с высоты своего роста станет смертельным.

Сам он подполз к лестнице. Цепляясь за перекладины, принял вертикальное положение, а потом полез вверх. Плавно, но без остановок. Когда добрался до двери своей капсулы несколько секунд примеривался к тому, чтобы взобраться внутрь. Было сложно, пару раз он рисковал сорваться и убиться, но всё-таки справился. И стоило только умоститься на противоперегрузочной койке, как ускорение стало стремительно падать. Уже через минуту он опять был в невесомости.