— В любом случае, когда я поступал в колледж, тебе было всего десять лет.

— Да, но это же не в детской коляске.

— Нет, но это очень ранний возраст.

Потягивая напиток, она спросила: — Это поэтому ты хочешь со мной переспать?

— Что? — переспросил он.

— Заняться со мной любовью, — сказала она. — Со мной, — повторила она. — Потому что я на двенадцать лет моложе тебя?

— Ну, а кто… ну, а кто вообще говорил о…?

— Ну, ты же хочешь заняться со мной любовью, разве не так?

— Ну, да, но...

— Ну, это и есть причина?

— Ну, это часть причины, да.

— А какая ещё часть? То, что я еврейка?

— Нет. А какое это имеет отношение к...?

— Если это часть дела, то я действительно не против, — сказала она. — Многие неевреи считают еврейских девушек ужасно привлекательными. И наоборот. Я имею в виду еврейских девушек. Которые считают итальянских мужчин привлекательными.

Она пристально посмотрела на него поверх края бокала. Затем она встала, подошла к комоду, поставила бокал и начала расстёгивать блузку.

Двор мотеля был залит солнечным светом, деревья были в полной листве. Был апрель, и Милли была одета в яркое хлопковое платье, переливающееся оттенками синего, зелёного и желтого, характерными для этого времени года. Фрэнк был одет в деловой костюм, но его галстук, казалось, тоже был подобран под весну — буйное цветение маргариток на бледно-зеленом фоне. Он уверенно открыл дверь и с привычной ловкостью вынул ключ. Милли вошла в номер первой. Она быстро подошла к комоду и поставила туда сумку. Пока Фрэнк запирал дверь изнутри, она поспешила к шторам и задёрнула их на окнах. Фрэнк задвинул задвижку и уже собирался отвернуться от двери, когда Милли бросилась ему в объятия. Она страстно поцеловала его, а затем вырвалась из его объятий и исчезла в ванной.

Фрэнк подошёл к одному из кресел. Он включил лампу, стоящую между креслами, а затем начал снимать туфли и носки. Милли вышла из ванной с салфеткой в руке. Она подошла к зеркалу и стала стирать помаду. Фрэнк снял пиджак. Милли сняла туфли на каблуках. Фрэнк отнёс пиджак к вешалке и аккуратно повесил его на проволочную вешалку. Милли босиком подошла к нему, повернулась к нему спиной, откинула волосы с затылка и стала ждать, пока он расстегнет молнию на её платье.

— А какой в этом смысл? — спросил он.

— А? — сказала она и, озадаченная, повернулась к нему.

— Какой в этом смысл, какой смысл? — сказал он в отчаянии, подошёл к одному из стульев, сел на него и начал заламывать руки. — Как я могу вложить в это душу, когда мои мысли на сто миль отсюда? Она сводит меня с ума, Милли. Если она не перестанет, мне просто придется уйти, вот и всё.

— Уйти? — удивлённо спросила Милли.

— Уйти, уйти, да, — сказал он, встал и начал ходить взад-вперёд перед комодом. — Я её предупреждал. Я ей сто раз говорил. Она не может так со мной обращаться, чёрт возьми. Я же не какой-то подросток, только что закончивший колледж.

— Ты ей говорил? — спросила Милли, широко раскрыв глаза.

— Сотню раз. Даже чаще. Неоднократно. Снова и снова. Тысячу раз. А сегодня…

Встревоженная Милли спросила: — Что сегодня случилось?

— Какой сегодня день?

— Вторник. Ты же знаешь, что сегодня вторник. Мы встречаемся каждый вторник.

— Я имею в виду дату. Какое сегодня число?

— Шестое апреля.

— Верно. Значит, у неё с самого начала было пятидневное опоздание. Так за что же она на меня набрасывается?

— На пять дней опоздала?

— Точно. И она кричит на меня из-за этого. Хотя на самом деле виновата она сама.

— Фрэнк, я думала, мы давно договорились, что не будем обсуждать ничего подобного.

— Например?

— Например, Мэй или Майкла.

— Кто тут говорит о Мэй или Майкле? Я говорю о Хоуп. О Хоупе Кромвелл. Она пришла сегодня утром с самого утра и спросила: „Где это?“ Тогда я напомнил ей, что она рассказала мне об этой чёртовой работе только в пятницу, через пять дней после срока сдачи, а она ответила, что, по её мнению, на создание тридцатисекундного ролика не должно уходить столько времени, ведь я же знал, что клиент ждёт презентацию, и, возможно, я бы сдал материал вовремя, если бы не уходил каждый вторник на такой долгий обед. Тогда я ответил ей, чтобы она посмотрела на свой собственный обеденный перерыв, который начинается в одиннадцать утра и заканчивается в три, так что не надо мне рассказывать про длинные обеденные перерывы, детка.

— Ты действительно так сказал?

— Конечно, сказал.

— Ты назвал её „малышкой“?

— Нет, нет, я бы не стал называть её — малышкой. Дело в том, что я не люблю, когда на меня кричат за то, в чём я не виноват. И вообще, если я хочу каждый вторник уходить на длинный обеденный перерыв, то что с того? Я уже почти готов сказать ей, что она может сделать с этой работой.

— Почему бы тебе не сказать?

— Что?

— Почему бы тебе не позвонить ей и не сказать, что она может сделать с этой работой?

— Ты имеешь в виду Хоуп?

— Конечно.

— Ну, она, наверное, сейчас на обеде.

— Давай попробуем позвонить ей, — сказала Милли и подошла к телефону.

— Ну, может, лучше не действовать слишком импульсивно, — сказал он. — В Нью-Йорке миллионы копирайтеров, и все они не хуже меня.

— Я в этом очень сомневаюсь, — сказала Милли. Она сняла трубку и протянула ему. — Позвони ей.

— Подожди секунду, Мил, — сказал он. — Дай мне минутку подумать, ладно?

— А о чём тут думать? Просто скажи ей, и всё.

— Я скажу ей, когда вернусь в офис.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Милли положила трубку на подставку и снова отвернулась от него. Откинув волосы с затылка, она опустила голову и стала ждать, пока он расстегнет молнию на её платье. — Тебе не нужно терпеть такое отношение, Фрэнк, — сказала она. — Ты очень хороший копирайтер.

— Да, — ответил он и расстегнул молнию.

— Так скажи ей.

— Я так и сделаю, — сказал он, — не волнуйся. Он развязал галстук и бросил его на сиденье ближайшего стула. Расстёгивая рубашку, он сказал: — Я скажу ей, что не обязан терпеть такое отношение.

— Верно.

— Я скажу ей, что не люблю, когда меня обвиняют в том, в чём я не виноват. Она должна была рассказать мне о презентации пораньше.

— Верно, она должна была.

— Еще бы, конечно, она должна была, — сказал Фрэнк. — Я скажу ей, что в этом городе миллионы копирайтеров, но немногие из них так хороши, как я. И, если она продолжит обрушивать на меня такие оскорбления, как сегодня утром, я просто уйду в одно из других агентств, где ко мне не будут относиться как к подростку.

— Хорошо, — сказала Милли, — скажи ей. В лифчике, наполовину спущенной юбке и трусиках она, пошатываясь, подошла к вешалке и повесила туда платье.

— Что касается обеденного перерыва, — сказал он, набирая обороты, — я скажу ей, чтобы она перестала вести себя так, будто это банкет! Это не банкет, а просто обычный длинный обеденный перерыв, и точка. Он кивнул, снял рубашку и повесил её на спинку одного из стульев. Милли молчала, и это казалось вечностью.

— Фрэнк, ты когда-нибудь раньше делал что-то подобное? — внезапно спросила она.

— Ты имеешь в виду с другой женщиной?

— Да, с другой женщиной.

— Ты имеешь в виду, кроме Мэй?

— Да, кроме Мэй.

— Никогда, — сказал он. — А почему? А ты?

Милли подошла к кондиционеру. — Как думаешь, эта штука работает? — спросила она и нажала на одну из кнопок на панели. — Вот, — сказала она, подошла к кровати, аккуратно сложила покрывало и отнесла его на одно из кресел.

— Милли? — спросил он. — Ты не ответила на мой вопрос. А ты когда-нибудь…?

— Когда-нибудь что?

— Делала это?

— Ты имеешь в виду с другим мужчиной?

— Да, с другим мужчиной.

— Ты имеешь в виду, кроме Майкла?

— Да, кроме Майкла.