Он посмотрел на неё с сомнением.

— Я могу?

Она перевела взгляд на Рейварда.

Король ответил не ей, а сыну:

— Можешь.

Мивель недоверчиво моргнул.

— Даже если госпожа Тивира скажет нельзя?

— Даже тогда.

Тивира застыла.

Яссена поднялась, не глядя на неё. Иногда лучше не видеть лицо человека в момент, когда у него отнимают привычный ключ.

Боковая комната оказалась небольшой, почти пустой. Узкий стол, два кресла, высокий шкаф для церемониальных свитков, на подоконнике — тяжёлая чаша с погасшими углями. Не детская, не жилая, не тёплая. Комната для ожидания и решений, которые не хотят произносить при лишних ушах.

Рейвард вошёл первым. Яссена за ним. Дверь он оставил открытой, как обещал. Через проём было видно Мивеля: Эмма поправляла ему ворот, а мальчик всё равно смотрел только на Яссену.

Это помогло ей не дрогнуть.

Король положил на стол оба свёртка — стеклянный глаз и пуговицу. Потом повернулся к ней.

— Теперь говорите.

Яссена молчала.

— Что именно, Ваше Величество?

— Кто вы?

Вот и всё.

Не “что вы нашли”, не “как вы догадались”, не “зачем вы вмешались”. Сразу в сердце тайны, которую она сама боялась трогать даже мысленно.

За открытой дверью Мивель тихо что-то сказал Эмме. В коридоре послышался осторожный ответ няры. Жизнь продолжалась, и это было почти обидно: внутри Яссены всё замерло, а снаружи кто-то поправлял детский воротник.

Она могла сказать: “Яссена Лиргард, младшая кормилица наследника”. Так было написано на табличке. Но король спрашивал не это.

— Сегодня утром я очнулась в комнате и поняла, что меня собираются выгнать, — сказала она медленно. — Всё остальное я собираю по кускам.

Рейвард не изменился в лице.

— Удобный ответ.

— Не очень. Мне он самой не нравится.

— Вы хотите убедить меня, что после падения забыли дворец, но сохранили умение спорить с королём?

— Я хочу убедить вас, что не знаю достаточно, чтобы безопасно лгать. Поэтому говорю осторожно.

Он сделал шаг ближе. Не угрожающий, но всё равно тяжёлый. Воздух рядом с ним был сухим и тёплым, как у каменной стены, за которой горит большой огонь.

— До сегодняшнего утра Яссена Лиргард была тихой. Испуганной. Послушной настолько, что даже Тивира считала её удобной, пока наследник не привязался к ней сильнее, чем позволял порядок башни. Сегодня она встаёт после падения, перечит приказам, находит скрытые предметы, отвечает регенту и говорит моему сыну так, будто знает его лучше людей, служивших здесь годами.

Каждое слово было точным. Слишком точным.

Яссена почувствовала, как прежняя жизнь — пансион, старые ключи, мокрые ступени, утренние хлопоты — отступает куда-то далеко, а перед ней остаётся только человек с янтарными глазами, который не верит случайностям. И правильно делает.

— Я не знаю, какой была прежняя Яссена в ваших глазах, — сказала она. — Возможно, тихой. Возможно, запуганной. Но если она оставила в своём мешке игрушку Мивеля, значит, не была равнодушной.

— Это не ответ.

— Другого полного у меня нет.

Рейвард смотрел на неё, и Яссена вдруг поняла, почему глава называлась бы именно так, если бы кто-то записывал этот день в книгу. Король не верил слезам. Даже если бы она сейчас расплакалась, упала на колени, рассказала самую жалкую историю из всех возможных, он не смягчился бы. В его мире слёзы, вероятно, давно стали частью придворного языка: ими просили милости, прикрывали ошибки, продавали раскаяние, выбивали решения. Он видел их слишком много и потому перестал различать, где в них правда.

Значит, плакать нельзя.

Да она и не собиралась.

— Вы ждёте, что я начну просить пощады? — спросила она.

— Обычно в вашем положении так и делают.

— А вы обычно верите?

— Нет.

— Тогда не будем тратить пять минут.

Его взгляд стал ещё пристальнее.

За дверью Мивель шевельнулся. Яссена не обернулась, хотя очень хотела. Если она сейчас покажет страх, мальчик увидит. И решит, что даже Се-на не выдержала королевского голоса.

Рейвард подошёл к столу, развернул салфетку со стеклянным глазом. Треснувшая вещица лежала на белой ткани, будто грязная капля, которая не могла растечься.

— Где вы научились работать с очажной нитью?

— Я не знаю, что такое очажная нить.

— Но использовали её.

— Я использовала белую нитку, потому что Мивель боялся смотреть прямо, а тень реагировала на его чешуйку и огонь. Нить дала ему что-то держать. Иногда ребёнку нужно не чудо, а конец верёвочки в руке.

— А зола на ленте?

— Пепел принадлежал очагу. Тень была чужой. Я решила, что вещь из комнаты может показать, что в комнате не своё.

Он молчал.

Яссена не знала, правильно ли сказала. Но это была правда — такая, какой она могла её объяснить себе. Никаких тайных знаний. Никакой великой магии. Только дом, ребёнок, страх и попытка не наступить на то, что шевелится в углу.

— Вы понимаете, что ваши слова звучат как неумелая ложь? — спросил Рейвард.

— Да.

— И всё равно говорите их?

— Да.

— Почему?

— Потому что умелая ложь потребовала бы знания вашего мира. А я его не знаю.

Вот теперь он замер.

Она сказала слишком много.

Не всё. Но достаточно, чтобы воздух между ними изменился.

Яссена поняла это сразу. У Рейварда взгляд не стал злее, но стал глубже, будто за человеческим лицом на миг пошевелилось что-то огромное, древнее и очень внимательное.

— Моего мира, — повторил он.

Слова прозвучали тихо.

Она могла отступить. Сказать, что имела в виду дворец. Королевский круг. Драконьи правила. Но он бы понял, что она испугалась собственной фразы. А испуганная ложь пахнет сильнее любой правды.

— Вашего дворца, — сказала Яссена после короткой паузы. — Ваших законов. Ваших запретов. Вашей детской башни, где ребёнку нельзя тепло, игрушку и отца у двери. Для меня это действительно другой мир.

Рейвард не отвёл взгляда.

Ей показалось, что он понял: она спрятала часть ответа. Не уличил, не поймал, но понял. И оставил это на потом.

— Вы опасны, госпожа Лиргард, — сказал он.

— Возможно.

— Не спорите?

— Я сегодня уже видела, как опасным можно объявить ребёнка, который хочет выйти из комнаты. Поэтому сначала уточнила бы, что именно вы имеете в виду.

За дверью Мивель тихо позвал:

— Се-на?

Яссена обернулась.

— Я здесь.

— Дверь открыта, — сказал он, словно докладывал о важном достижении.

— Вижу. Ты хорошо справляешься.

Мальчик выпрямился.

Рейвард увидел это. Конечно, увидел. Он мог не знать, что ел его сын, кто закрывал его шторы, почему тот считает шаги в коридоре, но он был не слеп. Просто слишком долго смотрел не туда.

— Почему он вам верит? — спросил король.

Яссена снова повернулась к нему.

— Потому что я сначала пришла, а потом уже стала объяснять.

— Этого достаточно?

— Для взрослого нет. Для ребёнка, которого запирали, — иногда да.

Рейвард медленно сжал пальцы на краю стола.

— Вы часто произносите обвинения так, будто подаёте полотенце.

— Простите.

— Это не было просьбой о покаянии.

— Тогда не простите.

Он впервые посмотрел на неё почти с недоумением. Будто не решил, считать ли её безрассудной или невозможной.

Яссена тоже смотрела на него и вдруг заметила усталость. Не явную. Не ту, которую можно выразить жалобой. У короля усталость пряталась в том, как он держал плечи слишком ровно, как не позволял себе лишнего движения, как каждую фразу будто сначала пропускал через железную решётку долга. Он не верил слезам не потому, что был каменным. Возможно, потому что однажды поверил чему-то слишком поздно или слишком рано и теперь запретил себе верить вообще.

Эта мысль была опасной.

Сочувствие к властному мужчине легко перепутать с слабостью, а Яссене сейчас слабость не полагалась. Не перед советом. Не рядом с ребёнком. Не в чужом дворце, где каждая тень могла оказаться чьим-то глазом.