— Нет, — сказала Мариса. — Но иногда практичность — единственное, чем можно поддержать того, кто падает.

Он посмотрел на неё дольше, чем позволяла опасность.

Потом в стене за их спиной что-то стукнуло.

— Нашла! — донёсся сверху голос Финна, глухой, искажённый трубой. — Крышка открыта! Тут пыли столько, что я, кажется, стал древним служащим!

— Древние служащие говорят меньше! — крикнула Беата.

— Тогда я новый вид!

Мариса почти рассмеялась. В горле першило от пыли, глаза слезились, архив рушился, убийца мог стоять по ту сторону двери, а Финн ухитрялся звучать как живое доказательство того, что станция ещё не проиграла.

— Труба за четвёртым рядом, — сказала Беата. — Нужно пройти туда.

Путь к четвёртому ряду был перекрыт упавшей балкой и мешками. Тарен хотел поднять огонь, но Мариса покачала головой.

— Руками. Где можно.

— Долго.

— Зато не разбудим полархива.

Лоренс неожиданно проявил силу, которой от сухощавого писаря никто не ждал: вместе с Тареном он сдвинул обломок полки, Беата перевязала расползающийся мешок старым шнуром, Мариса держала поднос и одновременно ногой отодвигала письма от края прохода. На каждом шаге приходилось думать не только о себе, но и о бумагах под ногами. Нельзя наступить на конверт. Нельзя уронить письмо Лиары. Нельзя задеть мешок с проявленными точками. Нельзя дать пыли забить дыхание и голову.

Они двигались через собственное доказательство, и это было мучительнее любой простой погони.

Труба нашлась у каменной колонны. Медная крышка покрылась зелёным налётом, но держалась не плотно. Мариса провела пальцем по краю и почувствовала движение воздуха. Канал живой.

— Финн! — крикнула она в трубу.

Ответ прилетел сразу, звонкий и довольный:

— Я тут! Только не шепчите, а то труба шуршит как Беата, когда злится!

— Сейчас пойдёт связка документов. Примешь, не вскрываешь, сразу передаёшь Кларе и кладёшь в новый журнал на страницу с красной закладкой. Повтори.

— Принять, не вскрывать, передать Кларе, журнал, красная закладка. А если Клара начнёт вскрывать?

— Скажешь, что это приказ временного курьера.

— А если не послушает?

— Скажешь, что Беата лишит тебя жалованья, если связка исчезнет.

— Это она меня лишит или Клару?

Беата взяла трубу у Марисы.

— Обоих.

— Принял.

Мариса просунула связку в трубу. Сначала та не пошла — канал оказался узким, край бумаги зацепился за внутренний шов. Лоренс снял с акта лишнюю защитную обложку, перевязал плотнее, и со второй попытки связка скользнула внутрь. Несколько секунд они слушали, как она шуршит в медной трубе, ударяется о сгибы, застревает, снова движется.

Потом сверху раздалось победное:

— Поймал! Ой.

— Что «ой»? — Мариса вцепилась в край трубы.

— Ничего! Просто она ударила меня в лоб. Документы целы. Лоб тоже почти цел.

— Финн!

— Несу Кларе!

Шаги наверху удалились.

Мариса закрыла глаза на одно мгновение. Теперь наверху были доказательства: пусть неполные, пусть без второго письма, но достаточно важные, чтобы убийца не мог просто завалить архив и объявить их смерть несчастным случаем.

— Теперь люк, — сказал Тарен.

Беата повела их дальше, к дальнему концу нижнего архива. Путь становился хуже. Два ряда стеллажей уже накренились, третий держался на треснувшей опоре. Сверху сыпалась пыль. Где-то в стене гудел воздух, возможно, от старой вентиляции. Мариса запоминала это: воздух идёт, значит, есть ход. Где вентиляция, там пустота. Где пустота, там шанс.

Люк оказался под досками настила, за последним рядом. Его закрывали три тяжёлые планки, прибитые крест-накрест. Одна сгнила, две держались. На полу рядом лежали старые крюки для мешков и железная скоба.

— Его заколотили изнутри, — сказал Лоренс.

— Или снаружи до того, как завалили пол, — ответила Мариса.

Тарен опустился на одно колено и проверил планки.

— Можно снять.

— Без огня, — сказала она.

— Да.

Он взял железную скобу и поддел первую планку. Дерево застонало, но поддалось. Лоренс помог второй скобой. Беата держала поднос с письмом так, словно держала не бумагу, а сердце чужого дома. Мариса рылась в памяти станции, которой у неё не было, и в логике зданий, которой хватало из прежней жизни: люк для мешков должен вести либо к наружной рампе, либо в промежуточный канал, либо к старому подъёмнику.

Если он ведёт наружу — спасены.

Если в тупик — потеряют время.

За спиной снова хрустнул стеллаж.

— Быстрее, — сказала Беата.

— Я бы с радостью, — ответил Лоренс, срывая вторую планку. — Но дерево не подписало согласие.

Тарен дёрнул третью. Планка треснула. Внизу открылся тёмный прямоугольник, откуда пахнуло холодным воздухом и снегом.

— Наружу, — сказала Мариса.

— В мешковой канал, — поправила Беата. — Он выходит к задней рампе.

— Размер?

— Для мешков.

Финн бы обязательно спросил, проходит ли через него временный курьер с упрямым драконом. Мариса спрашивать не стала. Она уже понимала ответ: проход узкий, грязный, с наклоном, возможно, обледеневший. Но лучше мешковой канал, чем архив без выхода.

— Сначала письмо, — сказала она.

Тарен покачал головой.

— Сначала ты.

— Письмо адресовано вашей матери и связано с цепочкой. Если оно останется здесь, всё зря.

— Если ты останешься здесь, письмо тоже не выйдет.

— Не спорьте сейчас.

— Именно сейчас.

Беата вдруг протянула поднос Лоренсу.

— Я пойду первой.

Все повернулись к ней.

— Что? — спросила Мариса.

— Я знаю выход у задней рампы. Если он засыпан, я смогу понять по звуку. И я меньше вас. Пролезу быстрее.

— Беата—

— Я спрятала письмо. Я привела вас сюда. Я пойду первой.

Тарен смотрел на неё с тяжёлым выражением. В его взгляде ещё жила злость, но теперь рядом с ней появилось другое: признание долга. Не прощение. До него было далеко. Но, возможно, начало понимания, что вина Беаты не отменяет её решимости исправить хотя бы часть содеянного.

— Идите, — сказал он.

Беата сняла связку ключей и передала Марисе.

— Если я застряну, не стойте над люком и не сочиняйте красивую смерть. Ищите вентиляцию.

— У вас удивительный дар поддерживать, — сказала Мариса.

— Училась у северной почты.

Почтмейстерша спустилась в люк. Несколько секунд слышалось шуршание ткани, стук каблука о дерево, потом её голос снизу:

— Проход есть. Узко. Скользко. Но живой человек пройдёт, если не возомнил себя шкафом.

— Это она про меня? — спросил Лоренс.

— Про всех, кто выше Финна, — ответила Мариса.

Следующим отправили поднос с письмом. Его обвязали бечёвкой, закрепили на старой мешковой раме, которую нашли у стены, и осторожно спустили Беате. Та приняла, выругалась на какую-то доску и сказала, что письмо цело.

Потом Лоренс.

Он спускался с журналом, прижатым к груди под плащом. Дважды застрял, один раз заявил, что теперь официально ненавидит старую архитектуру, но через минуту отозвался снизу рядом с Беатой.

Мариса подошла к люку.

И тут третий стеллаж рухнул.

Не рядом. Прямо на проход к люку.

Тарен успел.

Он подхватил Марису за талию и буквально оттащил её в сторону, закрывая собой от летящих досок. Одна ударила его по плечу, другая скользнула по плащу, третья рассыпалась щепками у стены. Мариса оказалась прижата спиной к камню, перед ней — Тарен, вокруг — грохот, пыль, шорох сотен писем, поднятых ударом в воздух.

Несколько конвертов кружили вокруг них, как белые и серые листья.

Один коснулся щеки Марисы холодным краем.

Тарен держал её обеими руками, пока над их головами оседала пыль. Его дыхание касалось её виска. Серебряная строка на его ладони светилась у неё рядом с плечом. Слишком близко. Настолько близко, что страх на мгновение потерял очертания и стал чем-то другим — острым, живым, невозможным сейчас.

— Цела? — спросил он.