— Сейчас вытащим, милорд! Если что, я отвечал за важные доставки, а не за драконов.

Берст и Клара взялись с двух сторон. Мариса тоже ухватилась за ткань. Тарен выбрался с таким видом, будто вся эта нелепость была частью его собственного плана. На снег он встал сразу, но Мариса заметила: на мгновение его рука легла на стену рампы, а серебряная строка на ладони вспыхнула мутным светом.

— Живы? — спросил Финн.

— Да.

— Все так говорят, когда выглядят ужасно.

— Финн, — сказала Клара.

— Молчу. Но он выглядит.

Мариса оглянулась.

У мешкового канала уже стояли Беата и Лоренс. Лоренс держал журнал, Беата — поднос.

Пустой поднос.

Мариса почувствовала, как снег под ногами стал ненадёжным.

— Где письмо?

Беата не ответила.

Лоренс поднял руку. В пальцах у него был маленький обрывок светлой бумаги с краем тёмно-синей печати.

— Когда мы вышли через мешковой канал, письмо было на подносе, — сказал он. — Беата держала. Мы сделали три шага к рампе. Сверху посыпался снег с крыши. На одно мгновение поднос закрыло. Когда я снял снег, конверта уже не было.

— Не могло исчезнуть, — сказала Мариса.

Слова прозвучали глухо. Она сама знала, как бесполезно это возражение на станции Крайней.

Беата стояла, опустив руки. Лицо её стало старше за несколько минут.

— Я держала его. Клянусь станционной печатью.

Тарен подошёл к подносу. Не обвинил. Не повысил голос. Это было хуже.

— Следы?

Лоренс протянул обрывок.

— Только это. Оторвалось от оборота. Там, где была надпись прежней Марисы. И ещё…

Он перевернул обрывок.

На обороте, среди волокон бумаги и следа тёмно-синего сургуча, виднелись буквы. Не все. Только часть строки. Но имя читалось ясно.

«…Эдвин Крофт…»

Мариса взяла обрывок через край платка. Бумага была холодной и влажной от снега. Чернила не расплылись, будто имя держалось сильнее самой бумаги.

— Значит, письмо не просто исчезло, — сказала она. — Оно оставило нам то, что убийца хотел спрятать.

Финн заглянул через её локоть.

— Это тот Крофт, который всё время появляется в плохих местах?

Лоренс тихо ответил:

— Да.

Тарен смотрел на имя.

Снег падал на его плечи, таял на тёмном плаще, ложился на серебряную строку на открытой ладони. Ветер хлопал сорванной доской у рампы, из вентиляционного канала всё ещё тянуло пылью нижнего архива, а за стеной станции люди кричали, открывали двери, бежали к ним через двор. Но на несколько мгновений всё вокруг сузилось до одного обрывка и одного имени.

— Эдвин Крофт, — произнёс Тарен.

Мариса посмотрела на него.

— Вы знаете его не только как управляющего канцелярии.

Лицо Тарена стало жёстким. Не от гнева. От понимания масштаба.

— Это правая рука короля.

Слова Тарена легли на снег тяжелее обломка с тёмно-синей печатью.

Мариса смотрела на влажный клочок бумаги, зажатый через край платка, и чувствовала, как холод с задней рампы пробирается под рукава, под ворот, в самую глубину усталого тела. Вентиляционный канал за её спиной ещё тянул пылью нижнего архива, у стены кашлял Лоренс, Беата стояла с пустым подносом и смотрела на него так, словно поднос стал обвинением. Финн переминался рядом, весь в снегу и тревоге, а со двора уже бежали люди — Клара, Берст, двое деревенских свидетелей, кто-то из работников конюшни.

Но Мариса почти не видела их.

Эдвин Крофт.

Имя, которое до этого всплывало в старых приказах, пропавших рапортах, заменённых замках, распоряжениях через Вайса, теперь лежало перед ними не слухом, а куском письма. Того самого письма, которое могло быть вторым в цепочке. Того, что было адресовано матери Тарена и исчезло из-под рук Беаты на открытом снегу, когда до правды оставалось меньше шага.

— Правая рука короля, — повторила Мариса. — Значит, если мы обвиняем его без полного письма, нас раздавят до того, как Лоренс успеет поставить номер жалобы.

— Я успею, — сказал Лоренс хрипло. — Но жалоба всё равно не поможет.

Финн вытянул шею.

— А король знает, что его правая рука шарит по чужим письмам?

Тарен повернул к нему лицо.

— Это нам и предстоит выяснить.

Финн сразу стал тише, но не отступил. Он больше не выглядел мальчишкой, который ворует хлеб и прячется за стойкой. После почтовой трубы, после связки документов, после исправленной фамилии Орс в журнале он держался как служащий станции Крайней, пусть тощий, перепачканный пылью и слишком любопытный для спокойной жизни.

— Мы едем в столицу, — сказала Мариса.

Она поняла это раньше, чем решила. Станция больше не могла дать им ответ. Здесь были следы, обломки, мешки, сдвинутые стеллажи, признание Беаты, сотни неврученных писем и исчезнувшее второе письмо. Но имя на обрывке вело не в нижний архив. Оно вело в главную канцелярию, туда, где Крофт мог отдавать распоряжения, менять формы, стирать реестры и при этом оставаться человеком, которому верили потому, что за его спиной стоял трон.

Тарен посмотрел на неё.

— Да.

— Не как обвинители, — сказала она. — И не как люди, везущие обрывок против Крофта. Нас не пустят дальше первой двери.

— Меня пустят.

— Вас увидят за пять улиц до канцелярии. Если Крофт действительно руководил этим двенадцать лет, он узнает о вашем приезде раньше, чем вы успеете снять плащ.

— Ты предлагаешь прятаться.

— Я предлагаю доставку.

Лоренс поднял голову. В его глазах, покрасневших от пыли, сразу появился профессиональный интерес.

— Обычный почтовый рейс?

— Не обычный, — ответила Мариса. — Северная станция только получила временную лицензию. У нас есть срочные жалобы, подтверждения получений, список пропавших писем, акты по архиву и несколько мешков, которые обязаны идти в столицу на сверку. Мы поедем как почта. Не как беглецы, не как заговорщики, не как дракон, который идёт ломать двери, а как курьеры, которым нужно сдать корреспонденцию в главную канцелярию.

Финн оживился.

— С мешками?

— С настоящими мешками.

— И с маршрутными листами?

— С полными.

— Я еду.

Беата резко повернулась к нему.

— Нет.

— Да.

— Финн Орс, — сказала она так, что снежная рампа словно стала продолжением её стойки, — ты нужен на станции.

— Я нужен там, где труба бьёт документы в лоб, — ответил он. — Я свидетель. Я принял связку. Я видел обрывок. И я маленький.

Лоренс моргнул.

— Это преимущество?

— В столице маленьких курьеров никто не считает важными. А я буду смотреть.

Мариса хотела возразить. Потом посмотрела на Финна внимательнее. Он был прав. Взрослых будут встречать званиями, подозрениями, родами и старыми делами. Мальчишка с мешком срочной почты мог пройти там, где Тарену Моргарду откроют дверь, но заодно поставят по обе стороны шесть свидетелей и три ловушки.

— Он едет, — сказала Мариса.

Беата сжала губы.

— Ты теперь распоряжаешься моими курьерами?

— Временная лицензия даёт мне право назначать доставку по делу Моргардов и северного тракта.

— А здравый смысл?

— Финн нужен. И он сам это понимает.

Финн выпрямился так, что стал выше на целый вершок.

— Вот. Я нужен.

— Если потеряешь хотя бы одну бирку, — сказала Беата, — я лично пришью её тебе к воротнику.

— Чтобы не потерялась?

— Чтобы ты тоже.

Клара, стоявшая у рампы с ледяной щепкой в руке, вдруг спросила:

— А станция?

Этот вопрос вернул Марису из столичных мыслей в мокрый, пыльный, живой двор станции Крайней. Станция стояла вокруг них потрёпанная, открытая ветру, с разбитым нижним архивом, очередью жалоб, временной лицензией, сотней писем Моргарду и людьми, которые только начали верить, что почта снова может работать. Если они все уедут, Крофт или Вайс ударят сюда.

— Станция остаётся открытой, — сказала Мариса. — Одно окно приёма. Только текущие письма, жалобы и подтверждения. Никаких вскрытий старого архива без нас. Нижний архив опечатать по акту. Мешки, затронутые обвалом, вынести в сухой зал и пересчитать при свидетелях. Все спорные письма Моргардов — в железный ящик или под охрану Тарена, если ящик не вместит. Клара ведёт окно, Берст отвечает за крышу и двери, Беата — за печати и ключи. Лоренс…