Сердце ударило сильнее.
— Это не та печать, — сказала Мариса.
Чиновник нахмурился.
— Что?
— Оттиск неправильный.
На площади кто-то присвистнул. Писарь побледнел так, словно она назвала его вором. Стражник с лотком опустил взгляд на конверт, но тут же спохватился и снова уставился перед собой.
— Обвиняемая пытается затянуть исполнение закона, — холодно сказал чиновник. — Внести в протокол: очередная ложь.
— Внесите лучше, что письмо уже вскрывали.
Эти слова разрезали площадь лучше крика.
Стало слышно, как ветер гудит в водостоке, как флаг хлопает о стену здания, как где-то в толпе женщина прижимает ладонь к губам.
— Ты обвиняешь королевскую почту? — спросил чиновник.
— Я обвиняю того, кто дал вам это письмо как доказательство. Если бы я украла его и хотела продать, зачем мне вскрывать конверт, а потом так грубо ставить печать обратно? И зачем оставлять следы иглы на лицевой стороне?
Чиновник посмотрел на конверт. Всего на мгновение, но Мариса увидела: он тоже заметил. Или уже знал.
Она схватилась за это, как за край стола над пропастью.
— У подлинной драконьей печати должен быть ободок с родовым девизом. Здесь его нет. Дракон вокруг башни есть, а надписи нет. Или она стёрлась при повторном нагреве, или оттиск сделали копией.
— Довольно, — процедил чиновник.
— Нет. Если вы собираетесь меня повесить за подделку, покажите, где реестр. Кто принял письмо? Кто внёс его в мешок? Кто отвечал за сохранность? Кто поставил отметку о пропаже? Почему письмо с такой важной печатью оказалось не в запечатанном тубусе, а просто в конверте на лотке перед площадью?
Она говорила уже не как испуганная женщина с верёвкой на руках. Слова шли быстрее, но не путались. Чем больше она говорила, тем яснее становилось: её пытаются убить не за то, что она сделала, а за то, что кто-то очень хочет закрыть дело до настоящей проверки.
— Молчать! — Чиновник шагнул к ней, и его лицо пятнами пошло от злости. — Ты забываешься, Роух.
— Возможно, — ответила Мариса. — Я сегодня многое забыла. Но порядок работы с письмами почему-то помню.
В первых рядах кто-то нервно хмыкнул. Писарь у крыльца принялся листать свою папку, цепляясь пальцами за края страниц. Стражник, державший лоток, теперь старался не смотреть ни на чиновника, ни на конверт.
И в этот момент площадь расступилась.
Не сразу. Сначала по толпе прошла волна, как по траве перед бурей. Люди оборачивались, отступали, теснили соседей, кто-то снимал шапку, кто-то торопливо прятал руки в рукава. На дальнем конце площади появились всадники в тёмных плащах без знаков. Их кони ступали по мокрому камню спокойно, с тяжёлым цокотом, и никто не осмеливался им мешать.
Впереди ехал мужчина на чёрном коне.
Мариса увидела его ещё до того, как поняла, почему площадь так быстро потеряла голос.
Высокий, широкоплечий, в длинном дорожном плаще цвета зимнего неба перед бурей. Тёмные волосы были стянуты на затылке, на виске белел тонкий шрам, уходящий под воротник. Лицо спокойное, собранное, с резкими скулами и тяжёлым взглядом человека, привыкшего видеть ложь раньше, чем её произносят. На его перчатках не было украшений, но у горла плаща блеснула застёжка в виде того самого дракона вокруг башни.
Дом Моргардов.
Чужая память в теле Марисы отозвалась болью под рёбрами.
Тарен Моргард не спешил. Он остановил коня перед помостом, и тишина стала такой плотной, что хруст ледяной крупы под копытом прозвучал как треск сломанной ветки.
— Продолжайте, — сказал он.
Голос был низким, ровным, без угрозы, но чиновник побледнел сильнее, чем писарь.
— Милорд Моргард, — он поклонился так поспешно, что цепь на груди качнулась и ударила по папке. — Мы как раз исполняем закон в отношении похитительницы вашего письма.
— Моего? — Тарен перевёл взгляд на лоток.
Стражник сразу поднял конверт выше, словно подносил дар. Марисе показалось, что воздух рядом с письмом стал темнее. Серебряная печать поймала слабый свет, дракон на ней дрогнул, и у неё на языке появился металлический привкус.
Тарен не протянул руку к конверту.
Он лишь посмотрел.
Писарь с лотком задышал чаще, но стоял. Чиновник открыл рот, видимо, собираясь объяснить, но Тарен заговорил первым:
— Кто разрешил выносить письмо с моей печатью на площадь?
Вопрос был задан спокойно. От этого чиновник растерялся сильнее.
— Это вещественное доказательство, милорд. Обвиняемая была задержана при попытке—
— Я спросил не о том, что вы собирались зачитать толпе. Я спросил, кто разрешил вынести письмо с печатью моего дома на открытый помост.
По рядам прошёл тревожный шёпот. Мариса почувствовала, как верёвка впилась в кожу. Ей хотелось посмотреть только на Тарена, но она заставила себя следить за всеми: чиновник нервно сжал папку, один писарь сделал шаг назад, второй быстро опустил глаза, стражник у лотка облизнул губы.
Страх выдаёт людей не хуже чернил.
— Порядок допускает предъявление улики, — сказал чиновник. — При публичном слушании—
— Письма моего дома не предъявляют рынку, как гнилую рыбу.
Толпа отодвинулась ещё на полшага. В воздухе запахло дымом, хотя огня не было. Или он был где-то глубже — в самом мужчине, который сидел на коне так неподвижно, что от этого делалось неуютно.
Тарен наконец перевёл взгляд на Марису.
Её будто поставили перед открытой дверью в мороз. В его глазах не было жалости, раздражения или любопытства в обычном смысле. Он рассматривал её как улику, которая внезапно заговорила.
— Что она сказала? — спросил он, не отводя от неё глаз.
Чиновник замялся.
— Обвиняемая пыталась оспорить—
— Дословно.
Мариса сама ответила:
— Я сказала, что письмо уже вскрывали, а печать поддельная или восстановленная. Ещё сказала, что при настоящем письме должен быть реестр доставки и отметки о хранении. Мне их не показали.
Чиновник издал короткий смешок.
— У преступников всегда находится объяснение.
— У дураков тоже, — сказал Тарен.
Смешок оборвался.
Мариса не поняла, кого именно он назвал дураком, и решила, что уточнять сейчас опасно.
Тарен спешился. Движение было плавным, но площадь отреагировала так, словно он вытащил меч. Он поднялся на помост без приглашения. Доски под его сапогами не скрипнули, хотя мужчина был крупным, в тяжёлых дорожных сапогах и с широким ремнём поверх плаща. На ремне висел узкий кинжал, но Мариса почему-то смотрела не на него, а на перчатки.
Чёрная кожа. Без единой складки. Пальцы слегка согнуты, будто рука привыкла держать что-то горячее.
Он остановился перед лотком.
— Положи.
Стражник подчинился с явным облегчением. Лоток поставили на край стола, за которым чиновник до этого зачитывал обвинение. Тарен не коснулся конверта. Он наклонился, осмотрел печать, край бумаги, сгибы, потом перевёл взгляд на Марису.
— Следы иглы где?
Она не ожидала, что он спросит именно её.
— У верхнего края клапана. Две точки под сургучом. Если поддеть ножом и потом снова запечатать, остаются другие следы. Тут прокол тонкий, значит, конверт раскрывали паром или нагретым лезвием, а потом придерживали бумагу иглой.
Чиновник кашлянул.
— Обвиняемая демонстрирует знание способов вскрытия писем.
— Разумеется, — Мариса повернула голову к нему. — Если я работала в почтовой канцелярии, я должна знать признаки вскрытия. Иначе какой от меня был бы толк?
Несколько человек в толпе одобрительно загудели. Чиновник бросил на них такой взгляд, что гул стих.
Тарен взял со стола тонкий металлический нож для бумаг. Не касаясь конверта пальцами, он осторожно поддел край серебряного сургуча. Печать треснула с тонким звоном. В тот же миг воздух на площади потемнел, и из трещины вырвалась искра — синевато-белая, холодная, похожая на звезду, упавшую в снег.
Толпа ахнула.
Мариса напряглась, ожидая огня, взрыва, чего угодно, но искра погасла на столе и оставила на дереве маленькое чёрное пятно.
