— Мне нужно знать, что здесь безопасно, — сказала она.

— Здесь ничего не безопасно.

— Тогда мне нужно знать, что опаснее остального.

Тарен долго смотрел на неё. В его взгляде не было мягкости, но появилась странная сдержанная внимательность. Он будто видел не только обвиняемую и не только подозрительную женщину с чужими знаниями. Он видел человека, который держится за порядок так же крепко, как недавно держал футляр с письмом.

— Один час, — сказал он. — Потом отдых.

— У вас это слово вообще существует?

— Для других.

— Как удобно.

Беата поставила перед Марисой кружку с горячей водой и кусок плотной лепёшки.

— Ешь, пока споришь, — приказала она.

Мариса приняла кружку с такой благодарностью, что старая почтмейстерша отвела взгляд. Горячая вода пахла железной кружкой и дымом, лепёшка была сухой, но после всего дня казалась роскошью. Финн увидел еду, сделал вид, что не смотрит, и через минуту получил от Беаты второй кусок. Он взял его молча, без обычной дерзости.

Ещё час они разбирали только то, что касалось маршрута Моргардов.

К полуночи на столе лежали: две маршрутные бирки, копия старой записи о прибытии шестого курьера, журнал личных вручений с пропущенной страницей, список работников станции двенадцатилетней давности и маленький обрывок синего шнура, найденный в щели ящика «Личные вручения». Беата утверждала, что такими шнурами пользовались только для писем особой важности. Лоренс записал это отдельно.

Мариса провела пальцем над пропущенным местом в журнале. Страницы не вырвали грубо. Их вынули умело, разогнув скобы переплёта и вернув всё обратно. Так не делает случайный вор. Так делает человек, который знает, как потом проверяют книги.

— Кто имел доступ к журналу? — спросила она.

Беата ответила не сразу.

— Начальник станции. Я. Старший курьер. Иногда инспектор из города.

— Вайс?

— Он приезжал в тот год дважды.

Тарен поднял глаза.

— В деле этого нет.

— В деле много чего нет, милорд. Я писала рапорты. Они возвращались без резолюции или исчезали. Потом мне велели не тревожить столицу суевериями северной станции.

— Кто велел?

Беата смотрела на журнал.

— Управляющий Крофт. Тогда он ещё не был таким важным, как сейчас.

Лоренс перестал писать.

— Эдвин Крофт?

— Да.

Мариса запомнила имя. Вайс был опасен, но рядом с ним уже появлялся кто-то выше. Тот, кто мог давать распоряжения, стирать рапорты и позволять станции гнить двенадцать лет.

За стеной что-то шуршало.

Финн, сидевший на краю стола с лепёшкой в руке, перестал жевать.

— Слышали?

Беата закрыла журнал.

— Мыши.

— Мыши не шепчут.

Шорох повторился. На этот раз он пришёл из большого сортировочного зала, куда выходила боковая дверь. Там было темно; свечи они оставили только в первой комнате, чтобы не расходовать огонь попусту. Из-за двери потянуло холодом и запахом мокрой бумаги.

Тарен поднялся.

— Оставайтесь здесь.

— Нет, — сказала Мариса.

Он повернулся к ней.

— Это приказ.

— Я временный курьер письма, которое лежит в ящике в этой станции. Если что-то шепчет рядом с сортировкой, я должна видеть, что именно. Иначе утром вы скажете: «Ты нарушила правило, потому что не внесла спорный знак в книгу».

Лоренс тихо сказал:

— Формально она права.

Тарен явно пожалел, что вокруг него так много людей, любящих формальности.

— За мной. Ничего не трогать.

— Это я уже выучила.

Беата взяла лампу. Финн, несмотря на страх, потянулся следом.

— Ты остаёшься, — сказала она.

— Я тут живу!

— Поэтому и останешься живым.

Финн открыл рот, но Беата так стукнула линейкой по столу, что он закрыл его обратно.

В сортировочном зале было темнее и холоднее. Высокие стеллажи уходили к потолку, между ними тянулись узкие проходы. На центральном столе лежали мешки, некоторые раскрытые, некоторые перетянутые шнурами. У дальней стены стояла большая карта северных дорог, половина отметок на ней отвалилась или почернела от сырости. Вода с крыши капала где-то за стеллажами, и каждый звук разносился по залу чужим шагом.

Беата подняла лампу.

Сначала Мариса ничего не увидела. Только ряды ящиков, связки писем, тёмные углы и свою собственную тень, длинную, дрожащую на полу. Потом шёпот повторился.

Он шёл не из угла. Не из стены.

Со стола.

На самом краю, рядом с мешком «Возвраты», лежал конверт. Маленький, серый, с мокрыми краями. Мариса могла поклясться, что минуту назад его там не было.

Тарен сделал шаг вперёд, но она успела сказать:

— Стойте. Сначала свидетель.

Он остановился.

Лоренс, появившийся у двери с дорожной книгой, сказал:

— Время: полночь и треть. Место: сортировочный зал станции Крайней. Обнаружен конверт без установленного источника появления.

— Не без источника, — прошептала Беата.

Мариса посмотрела на неё.

Старая почтмейстерша держала лампу крепко, но лицо у неё стало серым.

— Это стол неврученных, — сказала она. — Иногда они возвращаются сами.

— Кто они?

— Письма, которым не дали дороги.

Шёпот стал яснее. Не голос, скорее шелест бумаги, сложившийся в слова. Мариса не могла разобрать, что именно он произносит, и очень надеялась, что правило «не отвечать на голос письма» не распространяется на простое слушание.

— Его нужно внести в журнал, — сказала она.

— Сначала прочитать адрес, — ответил Лоренс.

Тарен достал щипцы.

— Я сам.

— Нет, — Мариса протянула руку. — Я курьер. Если письмо появилось на моей смене, я должна хотя бы увидеть адрес. При свидетелях.

Тарен не сразу отдал щипцы. Его взгляд задержался на её лице, потом на дрожащих пальцах. Мариса ненавидела эту дрожь, но спрятать её было невозможно. Она боялась. Конечно, боялась. Любой разумный человек боялся бы конверта, который появляется сам на тёмном столе в заброшенной станции после полуночи.

Но страх не отменял работу.

Тарен вложил щипцы ей в руку.

Мариса подошла к столу. Доски под ногами скрипнули. Лампа Беаты осветила конверт: серый, простой, без печати, но на лицевой стороне уже проступала надпись. Чернила проявлялись прямо у неё на глазах, буква за буквой, как если бы невидимое перо вело строку изнутри бумаги.

Мариса прочитала — и холод прошёл не по коже, а глубже, туда, где ещё жила Ирина Ланская, не понимающая, почему носит чужое лицо.

На конверте было написано:

«Марисе Роух. Вручить после её смерти».

Лампа в руке Беаты Рунн качнулась, и тень от стеллажа легла на стол, словно кто-то протянул через зал длинные чёрные пальцы. Вода за стеллажами продолжала капать в подставленный короб, мыши возились где-то у стены, ветер скрёбся в ставни. Всё это были обычные звуки старой почтовой станции, но теперь каждый из них казался частью чужого шёпота.

Мариса стояла над конвертом и не могла отвести взгляд.

Бумага была серая, простая, немного шероховатая, с влажными краями. У неё не было сургучной печати, родового знака, королевской каймы или других признаков важной корреспонденции. Именно это пугало сильнее всего. Чёрное письмо Моргардов хотя бы выглядело как опасность. Его хотелось обходить, хранить в железном ящике, записывать в журналы, бояться по инструкции. Этот серый конверт выглядел так, словно его мог принести любой курьер, сунуть в любой ящик и забыть.

Только адрес был невозможен.

— Это чья-то шутка? — спросил Лоренс.

Он стоял у входа в сортировочный зал с дорожной книгой в руках, и голос его прозвучал суше обычного. Так говорят люди, которые хотят получить разумный ответ и заранее знают, что разумного ответа не будет.

Беата Рунн опустила лампу ниже. Пламя высветило её пальцы: сухие, крепкие, с потемневшими от чернил ногтями. Старшая почтмейстерша смотрела на конверт так, будто узнала не почерк, а старый долг.