— Вайс.

Мариса посмотрела на Тарена.

— Удобно, — сказал он раньше неё.

Финн тем временем прошмыгнул к стойке, вытащил из-под неё жестяную кружку и налил воды из кувшина. Беата стукнула линейкой по стойке.

— Руки.

Финн показал пустые ладони, потом всё равно выпил.

— Курьеры без маршрутов, письма без ящиков, крыша без вёдер, — сказала Мариса, оглядывая зал. — Кто-то очень старался, чтобы здесь стало невозможно найти один нужный след.

— Или всем было плевать, — буркнул Финн.

— Одно другому не мешает.

Она подошла к ближайшему мешку, но Тарен сразу оказался рядом.

— Письмо.

Мариса поняла, что всё ещё держит футляр. Работа в зале увлекла её настолько, что она чуть не забыла главное. Или не забыла, а мозг пытался спрятаться в понятной задаче: разложить, проверить, записать. Это было проще, чем думать о фразе «умрём вместе».

— Где его хранить? — спросила она.

Беата побледнела.

— Оно здесь?

— Да, — сказал Тарен.

На этот раз старая почтмейстерша действительно пошатнулась. Лоренс поддержал её за локоть, но она сразу отняла руку.

— Я говорила вашему отцу, — произнесла Беата, глядя не на Тарена, а на футляр. — Говорила, что его надо вернуть в столицу через суд дороги. Он не послушал.

— Мой отец не любил слушать тех, кто был прав.

— Вы в этом на него похожи.

— Возможно.

Между ними лежала история, в которую Мариса пока не имела входа. Она только поняла, что Беата знала о письме давно. Возможно, больше, чем Лоренс. Возможно, больше, чем сам Тарен хотел признавать.

— Нужен запираемый ящик, — сказала Мариса. — Сухой. С записью в журнале. И свидетели при помещении письма на хранение.

Беата посмотрела на неё с новым выражением. Настороженность осталась, но сквозь неё проступило профессиональное уважение.

— Журнал личных вручений уцелел, — сказала она. — Ящик тоже. Ключ у меня.

— Второй ключ?

— Был у начальника станции.

— Где начальник?

Беата молчала достаточно долго, чтобы ответ стал ясен раньше слов.

— Пропал вместе с шестым курьером.

Мариса кивнула. Ещё одна пустая клетка в таблице. Начальник станции. Второй ключ. Шестой курьер. Исчезновение. Письмо Моргардов.

— Тогда запись делаем сейчас, — сказала она. — При всех.

Они прошли в боковую комнату за стойкой. Там было тесно: шкафы до потолка, узкий стол, железный ящик на подставке, стопки книг, сухие чернильницы и связки бечёвок. Беата открыла один из шкафов и достала толстый журнал в кожаном переплёте. Пыль с него она смахнула рукавом, не думая о приличиях. На первой странице стояла печать станции Крайней: почтовый рожок, корона и маленькая звезда над северной стрелкой.

Мариса провела пальцем по странице, не касаясь строк.

— Дата, время, кто принял на хранение, кто сдал, состояние футляра, свидетели, причина временного хранения, место дальнейшей доставки, — перечислила она. — И отметка, что письмо не вскрывалось.

— Ты действительно помнишь порядок, — тихо сказала Беата.

— Это сейчас единственное, что у меня есть.

Слова вышли честнее, чем Мариса хотела. Беата ничего не ответила, но придвинула ей чернильницу.

Письмо внесли в журнал. Лоренс записал время прибытия по дорожным часам. Тарен подписался как адресат и дознаватель. Беата — как старшая почтмейстерша. Мариса — как временный курьер. Финн, к его возмущённому удивлению, тоже поставил кривую отметку свидетеля, потому что видел помещение футляра в ящик.

— Я писать ровно не обязан, — предупредил он.

— Обязан, если хочешь жалованье, — сказала Беата.

Финн тут же переписал фамилию аккуратнее.

Железный ящик закрыли. Ключ Беата повесила себе на пояс, а Тарен наложил поверх замка тонкую линию огня. Она появилась без пламени: просто красная нить пробежала по железу, свернулась вокруг скважины и погасла. Мариса почувствовала жар на лице, хотя стояла в стороне.

— Если кто-то откроет без нас, — сказал Тарен, — я узнаю.

— А письмо? — спросила Мариса. — Оно тоже узнает?

— Вероятно.

— Вы снова помогли ответом.

Лоренс впервые за вечер позволил себе короткую улыбку.

После этого началась работа.

Не героическая. Не красивая. Зато настоящая.

Мариса попросила — потребовала, если быть точной, — освободить центральный стол, принести сухие ящики, тряпки, свечи, верёвки и все книги учёта за последние двенадцать лет, которые ещё не сгнили. Беата спорила с каждым вторым словом, но делала. Финн ворчал, таская мешки от мокрой стены к печи, но таскал. Лоренс сел у стойки и начал составлять опись по тем мешкам, у которых сохранились пломбы. Люди Тарена проверяли окна, чердак, конюшню, задний двор и колодец.

Тарен не мешал. Это оказалось неожиданно. Мариса ждала, что он будет стоять над душой, требовать объяснений, подозревать каждое движение. Вместо этого он ушёл осматривать здание и возвращался только с короткими сведениями: южное окно открывали недавно; у третьего зала следы сапог; на чердаке свежая верёвка; задняя дверь запирается плохо. Он говорил это не для отчёта, а словно выкладывал перед ней куски общей карты.

И Мариса начала раскладывать.

Сначала — мокрые мешки отдельно, сухие отдельно. Затем — личные вручения к личным, возвраты к возвратам, столичную пересылку отдельно от местной. Письма без адреса — в одну коробку, письма с повреждённой печатью — в другую. Всё, что касалось дома Моргардов, она велела не трогать без свидетеля.

— Ты командуешь так, словно станция твоя, — заметил Финн, ставя на пол очередной ящик.

— Если я здесь умру, хочу хотя бы понимать, в каком беспорядке.

— Мрачно.

— Зато честно.

Он посмотрел на неё с сомнением, потом вдруг сунул руку за пазуху и достал её половину хлеба. Вернее, то, что от неё осталось: маленький кусок корки.

— Держи.

Мариса удивилась.

— Ты же украл его у меня, потом получил обратно.

— Я не украл. Я временно забрал.

— И теперь временно возвращаешь?

Финн отвёл глаза.

— Почта своих не бросает.

Он сказал это резко, как будто злился на саму фразу. Потом развернулся и ушёл к ящикам, не дожидаясь ответа.

Мариса посмотрела на корку в ладони. Нелепый, трогательный дар. Часть украденного хлеба, возвращённая в знак признания. Может быть, не доверия, но хотя бы того, что она теперь не совсем чужая для этой разваленной станции.

Ближе к ночи стало понятно: дел больше, чем рук.

Крыша действительно текла над третьим залом. Подставлять было нечего, и Лоренс нашёл в кладовой два пустых короба из-под бечёвки. Беата утверждала, что их нельзя использовать под воду, потому что они числятся в имуществе станции как почтовая тара. Мариса спросила, что будет ценнее для отчёта: сухие письма или сухая тара. Беата помолчала и сама поставила первый короб под капель.

В первом зале нашли семь писем без отметки приёма. В боковом шкафу — мешок, записанный как отправленный три недели назад, но даже не развязанный. За стойкой под доской пола Финн вытащил связку старых маршрутных бирок. Две из них были с тем же номером, что стоял в деле шестого курьера.

Тарен взял бирки, и его лицо стало тяжелее.

— Где нашёл?

— Там, где всегда прячут то, что не хотят выбрасывать, — ответил Финн. — Под гнилой доской у окна. Я туда иногда крошки прятал.

Беата прищурилась.

— Какие крошки?

— Уже никакие.

Мариса не стала вмешиваться. Она смотрела на бирки. Номер маршрута повторялся, но одна бирка была аккуратная, с ровным прожогом контрольного знака, а другая — чуть грубее. Подделка? Или запасная?

— Их нужно сравнить с журналом, — сказала она.

— Завтра, — ответил Тарен.

— Сегодня.

— Ты едва держишься на ногах.

Мариса хотела возразить и в тот же момент поняла, что он прав. Комната слегка плыла перед глазами. Запястья горели, плечи ломило, подол платья так и остался влажным, а желудок с утра получил лишь несколько крошек. Но остановиться было страшнее, чем устать. Пока она сортировала, записывала, задавала вопросы и спорила, мир оставался понятным. Если лечь, тьма придёт вместе с серым конвертом и фразой о мёртвой Марисе.