— Я имею в виду ту, какой меня помнят, — поправилась она. — После площади у меня мало желания быть прежней.

Финн жевал хлеб и думал. На лице его было написано, что он ей не верит, но спорить сейчас выгодно не считает.

— Если ты правда хочешь станцию поднять, — сказал он, — начни с крыши.

— Что с крышей?

— Течёт. Над мешками третьего зала. Мы подставляли вёдра, пока их не украли.

— Кто украл вёдра?

— А кто там только что хлеб украл? — напомнил Лоренс.

Финн насупился.

— Вёдра я не трогал. Они дырявые были.

Мариса запомнила: крыша, третий зал, мокрые мешки, нет вёдер. Бытовая беда, но за ней могли стоять испорченные письма, потерянные доказательства, исчезнувшие маршруты. Если на станции всё так, как говорит Финн, то тайна там могла спрятаться не в одном секретном ящике, а в общем беспорядке, где любой след легко принять за случайную грязь.

Дорога тянулась долго. День постепенно темнел. Лес подступал ближе, ветви нависали над путём, снег на них лежал тяжёлыми белыми пластами. Иногда из-за деревьев вылетали вороны, каркали и тут же исчезали в сером небе. На очередной остановке Лоренс внёс отметку, Тарен проверил замок футляра, Мариса расписалась в дорожной книге как временный курьер, и это слово — курьер — впервые не показалось ей издевательством.

Она действительно везла письмо.

Она действительно отвечала за маршрут.

И от этой ответственности становилось страшнее, но понятнее. Пока есть порядок, есть хоть какая-то возможность не дать хаосу проглотить её целиком.

К северной станции они подъехали уже в сумерках.

Мариса увидела её издалека: длинное двухэтажное здание у развилки дорог, с башенкой для сигнального фонаря и большим навесом для почтовых карет. Когда-то станция, наверное, выглядела надёжной и оживлённой. Сейчас крыша местами просела, с карнизов свисали сосульки толщиной с руку, одна створка ворот висела криво, а вывеска «Северная королевская почта. Станция Крайняя» держалась на одной цепи и стучала о стену при каждом порыве ветра.

В окнах горел свет — немного, жёлтыми усталыми пятнами. Вокруг здания стояли сугробы, у конюшни виднелись следы, но свежих было мало. Почтовый двор, рассчитанный на десятки людей и карет, казался покинутым.

Финн перестал ёрзать.

— Вот, — сказал он. — Говорил же.

Повозка въехала во двор. Лошади остановились у навеса. Под колёсами хлюпнуло: снег здесь перемешался с водой и грязью. Где-то под крышей заскрипела доска. Из глубины здания донёсся глухой удар, словно что-то упало.

Мариса сжала футляр.

— Это нормально?

— Для этой станции? — Финн криво усмехнулся. — Да.

Тарен вышел первым. Воздух снаружи был холоднее городского, в нём пахло мокрой древесиной, лошадьми, старой бумагой и дымом из плохо прочищенной трубы. Мариса ступила на землю и сразу провалилась каблуком в мокрый снег. Подол снова набрал воды. Она подняла взгляд на здание и почувствовала странную смесь ужаса и злости.

Так вот куда её привезли.

Не в величественный замок, не в тайный архив с охраной, не в красивое место, где всё решают древние печати и благородные речи. В разваливающуюся почтовую станцию с протекающей крышей, испорченными мешками и мальчишкой, который крадёт хлеб, потому что служба перестала кормить своих.

И где-то здесь двенадцать лет назад исчез курьер с письмом Моргардов.

Дверь станции открылась сама.

Мариса замерла. Никто не стоял на пороге. Просто тяжёлая створка дрогнула, отступила внутрь, и из тёмного вестибюля вытекла полоска жёлтого света. Потом в этом свете появилась женщина.

Она была пожилая, сухая, прямая, в тёмном платье с высоким воротом и связкой ключей у пояса. Седые волосы убраны так туго, что лицо казалось строже. В одной руке она держала лампу, в другой — длинную деревянную линейку, которой, судя по виду, могла не только мерить бумагу, но и отгонять нежелательных гостей.

— Милорд Моргард, — сказала она. — Я просила не приезжать после заката.

Тарен поднялся на крыльцо.

— Добрый вечер, Беата.

— Для доброго он закончился часа два назад.

Лоренс пробормотал:

— Старшая почтмейстерша Рунн в своём обычном расположении духа.

Финн спрятался за Марису. Или попытался спрятаться, но Беата заметила его сразу.

— Финн Роух, — произнесла она так, что мальчишка стал ниже ростом. — Ты жив.

— А вы разочарованы?

— Я решу после того, как проверю кладовую.

Он сделал вид, что не услышал.

Беата перевела взгляд на Марису. Лампа в её руке дрогнула. Лицо женщины осталось строгим, но глаза изменились. Мариса уже начала узнавать это выражение: так смотрели те, кто знал прежнюю владелицу её тела и не мог понять, почему знакомое лицо вдруг отвечает иначе.

— Мариса Роух, — сказала Беата. — Значит, всё-таки не повесили.

— Нет, — ответила Мариса. — День был занят другими неприятностями.

Лоренс кашлянул, Тарен посмотрел в сторону, а Финн из-за её плеча шепнул:

— Вот видите? Странная.

Беата не улыбнулась. Она спустилась на одну ступень ниже, подняла лампу и осмотрела Марису с головы до мокрого подола. В этом взгляде не было тепла. Но и радости от её беды тоже не было.

— Если вы привезли её сюда как обвиняемую, милорд, у меня нет комнаты для заключённых.

— Она временный курьер дома Моргардов.

Лампа дрогнула второй раз.

— Вы сошли с ума.

— Сегодня это уже спрашивали, — сказал Тарен.

— Значит, у людей ещё остался здравый смысл.

Мариса решила, что Беата Рунн ей нравится. По крайней мере, рядом с Тареном эта женщина не превращалась в дрожащую тень.

— Мне нужен доступ к архивам, реестрам и мешкам северной доставки, — сказала Мариса.

Беата посмотрела на неё так, словно мокрая обвиняемая с площади попросила ключи от королевской казны.

— Тебе?

— Мне.

— В прошлый раз, когда тебе понадобился доступ к архиву, исчезла малая рабочая печать станции.

Футляр в вещах. Пустой. Продавленный бархат. Мариса почувствовала, как кусочки складываются в новую неприятную картину.

— Значит, начнём с журнала выдачи печатей, — сказала она.

Беата сузила глаза.

— Ты помнишь, где он хранится?

— Нет. Но вы помните.

Ветер качнул вывеску. «Станция Крайняя» ударилась о стену с жалобным скрипом. Беата стояла с лампой, Тарен — рядом с ней, Финн дышал Марисе в плечо, Лоренс уже доставал дорожную книгу. Сцена выглядела почти бытовой: люди на крыльце спорят о журналах, печатях и мокрых мешках. Только за этой бытовой мелочью пряталась петля, поддельная печать, серое письмо без адреса и настоящий конверт, который мог убить курьера и дракона.

— Входите, — сказала Беата наконец. — Раз уж привезли беду, не держать же её на пороге.

Внутри станция оказалась больше, чем казалась снаружи. Вестибюль переходил в широкий зал с тремя окнами приёма, длинной стойкой, за которой лежали груды бумаг, и рядами ящиков на стене. На каждом ящике была металлическая табличка: «Северные деревни», «Горные тракты», «Столичная пересылка», «Личные вручения», «Возвраты». Пол был мокрым у дверей, в углу стояли две бочки, куда капала вода с потолка. Капли падали неравномерно, раздражающе: одна — в воду, другая — на пол, третья — на край перевёрнутого ящика.

На стойке лежали мешки. Серые, тёмно-синие, один красный с королевским шнуром. Некоторые были развязаны, письма торчали наружу влажными углами. От них пахло сыростью, старой пылью и чернилами. Где-то за стеной шуршали мыши.

Мариса остановилась посреди зала.

Усталость, страх, холод, чужое тело — всё на мгновение отступило перед чистым профессиональным ужасом.

— Это хранилось так? — спросила она.

Беата поджала губы.

— Если ты приехала читать мне наставления, можешь начинать с крыши. Она течёт в трёх местах, людей осталось двое, дрова закончились утром, а последний приказ из управы велел ждать закрытия и ничего не перемещать без особого распоряжения.

— Кто отдал приказ?