— Нам нужно сохранить письмо и записи, — сказала она. — Если выбраться не получится сразу, хотя бы передать доказательства наверх.

— Каким образом? — спросил Лоренс.

Мариса подняла голову.

Почтовые трубы.

Она вспомнила дорогу на станцию, разговор о маршрутах, ящики, люки, старые внутренние системы пересылки. На каждой большой станции должны были быть способы передавать мешки между залами без постоянного таскания по лестницам. И если нижний архив когда-то принимал тяжёлую корреспонденцию, значит, где-то существовал не только люк для мешков, но и узкий сигнальный канал — для бирок, актов, срочных отметок.

— Беата, здесь есть почтовые трубы?

— Старые. Для бирок. Они давно не работают.

— Давно не работают или ими давно не пользовались?

— В этой станции это разные беды, — сказал Лоренс.

— Где труба?

Беата провела рукой по стене, ориентируясь в темноте.

— За четвёртым рядом, у каменной колонны. Выводит в сортировочный зал, рядом с ящиком «Особые». Если её не забило пылью.

— Финн рядом с сортировочным залом, — сказала Мариса.

— Если Клара удержала его, — добавил Лоренс.

— Финна не удержит даже закрытая дверь, если он решит, что происходит самое интересное.

Снаружи, очень далеко, действительно послышался удар.

— Мариса! — донёсся приглушённый голос Финна. — Вы там живые?

— Живые! — крикнула она.

Её голос ударился о каменные стены, вернулся глухо и пыльно.

— Дверь закрыта! — заорал Финн. — Клара сказала не ломать, потому что Беата потом заставит платить!

— Клара умная! — ответила Мариса. — Финн, слушай внимательно! Ищи в сортировочном зале старую трубу у ящика «Особые»! Узкая, с медной крышкой!

Пауза.

— Какую ещё трубу?

— Почтовую!

— А-а! Ту, куда нельзя совать пальцы?

Беата закрыла глаза.

— Конечно, он знает.

— Да! — крикнула Мариса. — Именно туда не суй пальцы. Открой крышку и жди связку!

— А если оттуда вылезет что-нибудь?

— Тогда сначала кричи, потом закрывай!

— Хороший порядок!

Голос Финна удалился. Где-то наверху послышалась беготня, потом возмущённый окрик Клары, потом снова беготня.

Тарен смотрел на Марису.

— Ты собираешься передать письмо через трубу мальчишке?

— Нет. Второе письмо остаётся с нами до регистрации. Но мы передадим копию надписи, акт обнаружения и обрывок обёртки с точками. Если нас завалит, наверху будет хотя бы часть доказательств.

— Нас не завалит.

— Это тоже запишем как обещание адресата, но доказательства всё равно отправим.

Лоренс уже вырывал из черновой книги несколько листов. Не из основного журнала — за это Беата, пожалуй, ударила бы его линейкой даже под падающим архивом, — а из вспомогательного блока. Он быстро вывел: дата, нижний архив, письмо Лиаре Моргард, надпись прежней Марисы, проявление точек, запирание двери, обвал стеллажа, подозрение на заранее повреждённые крепления.

— Подписи? — спросил он.

— Быстро, — сказала Мариса.

В темноте, при серебристом отсвете руки Тарена, они подписались как могли. Её подпись вышла неровной, Беатина — острой, Лоренсова — удивительно аккуратной даже сейчас. Тарен поставил знак адресата и дознавателя. Его росчерк оставил слабый серебряный след, который мгновенно впитался в бумагу.

— Обёртку нельзя отдавать всю, — сказал Лоренс.

— Нужен кусок с точками, — ответила Мариса. — Маленький. От края, где нет сгиба и печати.

Беата достала из поясного футляра тонкий нож для бумаги. Рука у неё не дрожала. Отрезала крошечный угол обёртки со следом двух точек и передала Марисе. Та вложила его между листами, перевязала бечёвкой и добавила сверху яркую красную бирку.

— Финн должен понять, что это важное.

— Финн поймёт, если написать «не потеряй», — сказал Тарен.

— Он тогда обидится и потеряет назло.

— Значит, напишите «служебное задание».

Мариса посмотрела на него.

— Вы учитесь.

— Приходится. У меня временный курьер непредсказуем.

— У временного курьера адресат вредный.

— Достаточно, — сказала Беата. — Вы спорите как люди, у которых не падает архив.

Словно в подтверждение её слов, второй стеллаж в глубине пошёл вниз.

На этот раз падение было ближе. Сначала посыпались мешки, потом хрустнул настил, и целый ряд ударил по соседнему. Воздух взорвался пылью. Лоренс прижал журнал к груди и отступил к колонне. Беата схватила поднос со вторым письмом. Мариса метнулась к ней, чтобы помочь, но пол под ногой вздрогнул.

Тарен оказался между ними и падающим деревом.

Огонь вспыхнул шире, чем прежде. Серебряная дуга отсекла летящие доски, ударила в опорную балку и удержала её несколько мгновений, достаточных, чтобы Мариса и Беата успели отскочить. Но пламя зацепило воздух над старым мешком, и тот ответил резким бумажным шорохом. Письма в нём поднялись сами, как встревоженные птицы за тканевой стенкой.

— Тарен! — крикнула Мариса.

Он погасил огонь.

Балка рухнула там, где они только что стояли.

В темноте стало слышно его дыхание. Глубокое, сдержанное, но тяжёлое. Серебряная строка на ладони теперь не просто светилась — она пульсировала, и вокруг неё проступили новые мелкие знаки. Мариса шагнула к нему, но он поднял левую руку, не подпуская.

— Не сейчас.

— Как раз сейчас.

— Письмо.

Беата держала поднос. Лицо её было белым под слоем пыли.

— Цело.

— Тогда вы, — сказала Мариса.

Тарен посмотрел на неё так, словно хотел приказать отойти, но приказ не нашёл дороги. Он опустил руку на край уцелевшей полки. Пальцы впились в дерево. Мариса увидела, как по его запястью поднимается серебристая вязь, как свежая строка «Первое письмо принято» будто тянет за собой остальные скрытые следы.

— Вы слишком много используете силу, — сказала она.

— Иначе вас бы придавило.

— Я это заметила. Спасибо. Теперь перестаньте делать вид, что это ничего не стоит.

— Мариса.

— Нет. Вы можете быть опасным, сдержанным, страшным для Вайса, Корнелии и половины северных дорог, но здесь, в архиве, вы тоже часть доставки. Если вы сорвётесь, письмо сочтёт это нарушением. Если упадёте, мы не вынесем ни вас, ни доказательства.

Он молчал. В темноте его лицо освещалось собственной ладонью, и впервые Мариса увидела на нём не только боль от магии. Там было что-то глубже — то, что утреннее признание Беаты вскрыло сильнее любого письма.

— Мой род заслужил это, — сказал он.

Слова были негромкие. Лоренс у колонны перестал возиться с бумагами. Беата подняла голову. Даже архив словно задержал шорох.

— Что? — спросила Мариса.

Тарен смотрел в глубину рядов, туда, где падали стеллажи.

— Двадцать лет писем Моргардов приносили смерть, изгнание, обвинения. Моя мать погибла после задержанного письма. Брат исчез. Отец запирал двери, сжигал мосты с союзниками, запрещал говорить о том дне, а потом называл всё проклятием, будто слово снимает вину с людей. Может, письма не лгали. Может, они просто возвращали нам то, что Моргарды сделали другим.

Мариса прижала ладонь к холодной стене. Камень под пальцами был шершавым, пыльным, устойчивым. Ей тоже хотелось найти простое объяснение. Проклятый род. Виновный дом. Письма как кара. Тогда всё было бы страшно, но понятно. Только за последние дни она увидела достаточно бумаг, чтобы не доверять удобной ясности.

— Письма не проклинают честных людей, — сказала она. — Они вытаскивают правду. Иногда правда выглядит как проклятие, если её слишком долго прятали.

Тарен повернулся к ней.

— Ты веришь, что мой род невиновен?

— Я верю, что никто не должен быть осуждён без реестра.

Он вдруг почти улыбнулся. Устало, сквозь пыль и боль.

— Романтично.

— Практично.

— Для тебя это одно и то же?

Она хотела ответить привычно, резко, но слова задержались. В тесноте архива, под угрозой обвала, среди писем, которые могли убить, между ними впервые не осталось места для игры в сухую перепалку. Он только что сказал о страхе, который носил глубже ожогов на руке. А она вдруг поняла, что больше не хочет отбиваться от этого человека одними шутками.