Сел на пол рядом, прислонившись к дивану. Усталость накатывала волнами – не физическая, а какая-то экзистенциальная. За какие-то пару часов я пережил больше эмоций, чем за последний квартал в Москве.

Костик подполз ко мне и ткнулся головой в мою голую ногу. Потом посмотрел на меня своими синими глазами.

– Ты чё уставился? – пробормотал я.

Он в ответ протянул ко мне руку, разжал кулачок и показал мне полуразобранную машинку.

– Это что, подарок? – я взял игрушку. – Спасибо, как раз в мою коллекцию не хватало.

Он что-то радостно залопотал и полез ко мне на колени. Я инстинктивно подхватил его. Он устроился поудобнее, засунул палец в рот и через минуту уснул, развалившись на мне тёплым, безмятежным комочком.

Я сидел, боясь пошевелиться. Его ровное дыхание щекотало мне шею. Мама заглянула из кухни, увидела нас и улыбнулась – впервые за сегодня без иронии.

– Ну вот, – тихо сказала она. – Смотрю, общий язык всё-таки нашли.

Я не ответил. Просто сидел и смотрел, как поднимается и опускается его грудная клетка. И думал.

Думал о Ксюше. О той ночи. О том, что если это мой сын... То почему она мне ничего не сказала? Почему я должен был узнать об этом вот так – по воле случая и из-за маминого упрямства?

Я осторожно провёл пальцем по его щеке. Он во сне сморщил носик и крепче прижался ко мне.

«Ладно, пацан, – мысленно сказал я ему. – Пока я тут, ничего с тобой не случится. А с мамкой я твоей сегодня же поговорю».

Я сидел, не двигаясь, боясь пошевелиться и разбудить спящего Костика, а в голове, будто проклятая кинолента, прокручивалось то самое утро. То, которое я два года старательно хотел забыть.

А началось-то всё безобидно. Мама уехала к тётке в область на два дня. Я только получил диплом, и мы с пацанами решили отметить это дело у меня. Все свои: Яр, Санёк с его Ленкой, Мишаня... И я позвал Ксюшу.

«Ксюх, приходи, – сказал я ей в подъезде. – Развеешься. А то вечно дома сидишь, как монашка в келье».

Она поколебалась, сославшись на строгую мать, но в итоге пришла. В простом ситцевом платье, с волосами, собранными в хвост. На фоне Ленкиных подруг с дорогими укладками и яркой помадой она выглядела серой мышкой.

Вечер был весёлым. Музыка, смех. Выпивали, но в меру – я тогда ещё не пил настоящий алкоголь, баловались коктейлями, пивом, девочкам шампанское.

Ксюша держалась в стороне, скромно сидела в углу дивана, но я чувствовал её взгляд. Она смотрела на меня. Постоянно. А мне в тот вечер как раз приглянулась Ленкина подруга, Катя, высокая блондинка с дерзкой улыбкой. Но Катя флиртовала с Яром, а на меня не обращала никакого внимания.

И это начало меня бесить. Бесила её снисходительная ухмылка. Бесила моя собственная несостоятельность. И бесила эта всепроникающая, верная, как у щенка, внимательность Ксюши.

«Чего уставилась?» – думал я с раздражением.

И тогда, назло Кате, назло самому себе, я начал флиртовать с Ксюшей.

Подошёл, подлил ей сока. Сел рядом. Начал рассказывать дурацкие анекдоты, хвастаться планами покорения Москвы. Она смущённо краснела, отводила глаза, но не уходила. А я всё больше входил в роль. Мне нравилась эта власть, нравилось, что я могу заставить её сердце биться чаще простой улыбкой. Это был азарт, помноженный на алкоголь и уязвлённое самолюбие.

Позже мы оказались на балконе. Перед нами раскинулся спящий город. Она стояла, обняв себя за плечи, а я смотрел на её профиль и думал: «А ведь она симпатичная». Внешность не броская, как у Кати, но... милая.

– Холодно? – спросил я. – Немного.

Я приобнял её. Она замерла. А потом произошло то, чего я сам от себя не ожидал. Я наклонился и поцеловал её. Нежно, вопреки всей моей показной браваде, боялся, что ей не понравится или отшатнётся. А для самолюбия парня это всё равно, что удар ниже пояса. А она ответила. Сначала неуверенно, а потом с такой доверчивой страстью, что у меня закружилась голова.

Когда все разошлись, она осталась. Сказала она, что поможет прибрать и посуду помыть. Но мы оба знали, что это враньё.

Помню смутные обрывки той ночи. Её испуганные, но доверчивые глаза. Шёпот: «Я никогда...» Моё удивление и странную гордость, что я у неё первый. И чувство, что я переступаю какую-то невидимую, но важную черту.

Утро было жёстким. Я проснулся с тяжёлой головой и первым делом увидел её спящую на соседней подушке. И всё разом вспомнил. Волна стыда и злости на себя накатила с такой силой, что подступила тошнота.

Чёрт, да это же Ксюша! Та самая, с которой мы в детстве в одной песочнице копались! Что я наделал?

Она проснулась, увидела моё лицо, и всё поняла без слов. Собралась молча, за секунды, словно боялась, что я её прогоню. На пороге она остановилась.

– Как себя чувствуешь? – как дебил спросил, хотя сейчас понимаю, что не это должен был сказать. – Всё в порядке, – ответила она тихо, глядя в пол. – Пока.

Я захлопнул дверь и прислонился к косяку, чувствуя себя последним подлецом. Но сквозь стыд пробивалось и облегчение. Облегчение от того, что не пришлось объясняться, что она не закатила сцену.

Через день я уехал в Москву. И постарался забыть эту ночь как страшный сон. Словно её и не было.

А сейчас, глядя на спящего на мне малыша, я понимал – это ночь была. И её последствие теперь сопело у меня на груди, пахнущие детским кремом и молочной кашей. Моё тогдашнее облегчение сейчас казалось самой большой трусостью в жизни.

Я осторожно, миллиметр за миллиметром, приподнялся с дивана. Костик во сне хмыкнул, но не проснулся. Я отнёс его в мамину комнату и уложил на кровать, обложив подушками со всех сторон, как на инструктаже по безопасности. Малыш поворочался, посопел и снова затих.

Я прилёг рядом, достал телефон. Листал контакты, пока не нашёл «Ксюша». Номер у неё вроде не менялся. Сердце почему-то заколотилось, будто я собирался не сообщение отправить, а на свидание прийти.

«Привет! Как дела? Добралась?»

Ответ пришёл почти сразу. «Только приехала, в номер заселилась. Немного промокла, пока добралась. Дождь».

Я представил её – мокрые волосы, усталое лицо. И почему-то стало не по себе. «Чем заниматься будешь сейчас?»

«Перекусить с дороги хочу, а потом за учебники. Завтра первый экзамен».

Вот и всё. У неё своя жизнь, учёба, планы. А я тут с вопрос, который надо было задать намного раньше.

Я набрал: «Нам нужно поговорить», стёр. Потом: «Ксюш, я тут кое-что понял...» – снова стёр.

Выглядело как дешёвая мелодрама. Руки вспотели.

Телефон снова завибрировал. «Что-то случилось? Как Костя?»

Вот чёрт. Я сделал глубркий вздох, словно собирался нырнуть. Надо было успокоиться. «С ним всё хорошо. Я его накормил, даже памперс сменил, под чутким маминым руководством. Сейчас он спит. Так что всё отлично».

Она прислала смайлик с улыбкой. Маленькое жёлтое лицо словно поддразнивало меня. Хватит тянуть, трус.

Я закрыл глаза на секунду, собрался с духом и заставил себя написать без всяких прелюдий:

«Ксюш, а кто отец Кости?»

Отправил. И тут же похолодел. Вот оно. Точка невозврата. Я положил телефон экраном вниз на одеяло, как будто это была бомба. И стал ждать. Каждая секунда тянулась мучительно долго. Я слушал ровное дыхание Кости и ждал ответ.

Я смотрел на спящего Костю, на его пухлые щёки, тёмные ресницы, и мысленно ругал себя. Зачем я это написал? Мог бы подождать, пока она вернётся, поговорить с глазу на глаз...

Телефон завибрировал, заставив меня вздрогнуть. Сообщение было коротким, без смайликов.

«Зачем тебе это знать?»

Сухо. Настороженно. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Она не ответила вопросом на вопрос. Не написала «папаша какой-то менеджер» или «не из нашего города». Она ушла в оборону.

Пальцы сами потянулись к клавиатуре. Я понимал, что следующей фразой либо взорву этот хрупкий мир, либо... Или что? Сам не знал.