Мамина кухня. Вроде бы ничего не изменилось: тот же потрескавшийся подоконник, по которому пляшет солнечный зайчик, тот же запах – чай, ванилин и что-то неуловимо-родное, что навсегда впитывается в подкорку как «дом». Я развалился на стуле, с наслаждением делая глоток крепкого чая, который заварила мама. Чувствую себя космонавтом, приземлившимся на родную планету после двух лет в другой галактике. Галактике под названием «Москва».

– Мам, да ты только послушай себя, – я очертил рукой пространство кухни. – Хрущёвка. Пятый этаж, лифта нет. Ремонт… ладно, про ремонт я промолчу. Я могу купить тебе трёшку в том ЖК у озера. С охраной, лифтом.

Мама, пухленькая, в своём вечном цветастом халате, только махнула рукой, помешивая что-то в кастрюльке.

– Охранник мне тут нужен, как зайцу стоп-сигнал. А от этих парковок всё равно все на лавочках сидят. Здесь я всех знаю, поликлиника в пяти минутах. Зачем мне твои хоромы? Одной-то. Детей, кроме тебя нет. И внуков тоже…

В её голосе прозвучал легкий упрёк. Я готовился парировать, но в дверь позвонили.

– Кто бы это? – оживилась мама и пошла открывать.

Я закрыл глаза. Вот оно. Для мамы я был всё тем же – Серёжка Воронов, местный хулиган и двоечник, а не Сергей Игоревич, совладелец стартапа с миллионными оборотами. Я приехал на два дня, чтобы понежиться в лучах материнской любви и… да, признаться, немного покичиться перед бывшими соседями. Смотрите, мол, каким вырос.

Мысли оборвались, когда в кухню вернулась мама, а следом за ней…

Я замер.

В проёме стояла Ксюша. Ксюша Мягкова, с нашей лестничной площадки. Та самая, с которой… короче, та самая. В простой хлопковой футболке с потускневшим принтом и в поношенных джинсовых шортах. Волосы собраны в небрежный хвостик, на лице – ноль косметики. Увидев меня, она вросла в пол, и по её щекам пополз предательский румянец.

«Чёрт возьми, – пронеслось у меня в голове. – А она… а она стала другой».

Нет, не стала. Она всегда была такой – настоящей. Но после двух лет московского «гламура», этих идеальных, будто на подбор, кукол с накачанными губами и безупречным макияжем, её простая, чуть растрёпанная естественность показалась особенно настоящей и...красивой. Очень свежо.

– Привет, Сереж, – тихо выдохнула она.

– Ксюш… Привет, – я кивнул, чувствуя себя перед неловко. Особенно после последней нашей встречи.

– Ксюшенька, ты за вареньем? – вступила мама, разряжая обстановку. – Сейчас, родная, достану.

Она скрылась в кладовке, оставив нас в гулком, неловком молчании. Ксюша не знала, куда деть глаза, теребя край своей футболки. Я же сканировал её изящную фигурку, мысленно проклиная всё на свете. Призрак той ночи перед моим отъездом витал между нами, плотный и невысказанный.

И всё-таки она похорошела, и грудь появилась, раньше плоской доской была, а сейчас есть за что поддержаться. И бедра пошире стали.

– Ну, как ты? – одновременно произнесли и снова замолчали.

– Хорошо, – ответила она.

– У меня тоже всё хорошо.

Вернулась мама с банкой малинового варенья. – На Ксюш, держи. Хорошее варенье, полезное. У Сережи когда температура была я всегда ему давала. – Спасибо, Лидия Петровна, – Ксюша потянулась за банкой.

– Как дела-то? – не унималась мама. – Тяжело одной?

– Да ничего, нормально, – Ксюша бросила короткий взгляд на меня и снова опустила глаза. Она нервничала и это было видно. Как будто мы были не бывшими друзья детства, а незнакомцами.

– А Костик как? Температура спала? – продолжала мама.

– Да, уже лучше, – лицо Ксюши на секунду оживилось.

– Зубы, наверное?

– Ага, они, – кивнула она с видимым облегчением.

Я переводил взгляд с одной на другую, пока до меня не дошёл смысл их разговора. Костик? Зубы?

– Погоди… У тебя что, ребёнок есть? – переспросил я, когда до меня дошло.

Она покраснела так, будто я спросил про её нижнее бельё или напомнил про нашу последнюю встречу, которая закончилась неожиданно для нас обоих. Кивнула, глядя в пол. – Есть. Сын.

Мама вздохнула, полная сочувствия. – А ты когда в Питер-то уезжаешь, Ксюш? На экзамен…

Ксюша вся съёжилась. Пожала плечами. – Да, наверно, не получится. Костю не с кем оставить. Мама не может, у неё с давлением плохо, астма. Так что… пока никак.

– Как же это! – всплеснула руками мама. – Это ведь остался последний экзамен? Ну так нельзя!

– Да ничего, перенесу на следующий год, – пожала плечами Ксюша, и в её голосе полное смирение перед судьбой. – Просто… вариантов нет. Попросить некого.

– Как это некого! – возмутилась мама, и в её глазах зажёгся знакомый боевой огонёк. – Меня можешь попросить! Я с удовольствием посижу с Костей!

Я мысленно похвалил её. Молодец, мам, решила проблему соседки. Отличный повод для меня мысленно вернуться к планам на выходные: встретиться с пацанами, может на рыбалку махнуть. Отдохнуть, чёрт возьми, я это заслужил. Два года в отпуске не был.

– А Серёжа мне поможет, – бодро добавила мама.

У меня челюсть буквально отвалилась. Я уставился на неё, не веря своим ушам.

Я? Сергей Воронов, чьё время расписано по минутам, который приехал отдохнуть от всей этой суеты…

Нянька? Для ребёнка Ксюши?

Я поймал её взгляд – испуганный, растерянный, полный какой-то дикой надежды и неуверенности одновременно. И весь мой крутой московский лоск, вся напускная важность, с которой я тут восседал, в один миг испарились. Растворились в маминой кухне, нахально уступив место суровой реальности в виде банки малинового варенья и сына моей бывшей… подруги.

Выходные, блин, определённо складывались не по плану.

Что-то невыносимое впивалось в мой мозг, разрывая остатки сна. Пронзительный, монотонный крик. Я, не открывая глаз, нащупал подушку и с силой накрыл ей голову, зарылся лицом в матрас. Но вой пробивался сквозь пух и перья, будто отбойный молоток за стеной. В мозгу медленно всплыла мысль: «Заткните это чудовище кто-нибудь».

Я натянул одеяло на голову, пытаясь укрыться от крика, как от воздушной тревоги. Но этот звук был повсюду. Он вибрировал в костях.

«Убейте меня», – прошептал я, понимая, что сон окончен.

Я сбросил подушку, сел на кровати, потёр кулаками глаза. Первое за два года утро, когда можно было валяться до обеда… И этот адский шум.

Я брёл по коридору, волоча ноги, в одних боксерах, со взъерошенными волосами и с возмущением в душе. Я совершенно забыл про вчерашний разговор, про Ксюшу, про её сына. Она вчера так быстро сбежала.

Мой мир сузился до одной цели – найти и обезвредить источник этого звука.

Картина в прихожей заставила меня замереть на пороге.

Мама мужественно покачивала на руках маленькое, багровое от крика существо. Ксюша, бледная, в джинсах и короткой куртке, стояла рядом, готовая, кажется, расплакаться сама. На полу лежали две сумки – одна с цветочным принтом (её), другая, ярко-синяя, похожая на спортивную, видимо, принадлежала этому орущему Рэмбо.

– Ксюша, всё хорошо. Я его успокою. Мы справимся. Езжай, – говорила мама, но её голос тонул в рёве.

Ксюша металась, пытаясь что-то объяснить. – Он только проснулся, он не всегда такой капризный, ему нужно дать бутылочку с водой, но не холодную, а то…

Она увидела меня и резко замолчала. Мама последовала за её взглядом, и в её глазах вспыхнула идея.

– Вот и Серёжа! – объявила она так радостно, будто я явился не в одних трусах, а в доспехах и на белом коне. И прежде чем я успел моргнуть, она ловко переложила в мои руки орущего мальчугана. Он тут же замолчал, видимо, тк же охеревая от меня, как и я от него.

Я инстинктивно сгрёб его, боясь уронить. Он был маленький, но на удивление плотный и сильный. И очень, очень громкий, потому что начал орать снова, как только освоился на моих руках.