Крик бил мне прямо в ухо. Я стоял, оцепенев, и просто тупо смотрел на это сморщенное от плача личико.

Ксюша скользнула по мне смущённым взглядом, снова перевела его на маму. – Я… я в сумку памперсы положила, сколько было. Потом деньги скину ещё на пачку, если не хватит, – пролепетала она.

– Разберёмся, не переживай, – махнула рукой мама. – Я же как-то вот этого детину вырастила и без памперсов, – она кивнула на меня, – а он был ох какой горластый и недовольный. Езжай, Ксюша, а то опоздаешь.

Ксюша сделала шаг назад, потом порывисто шагнула вперёд, словно желая обнять сына напоследок, но мамин взгляд остановил её и Ксюша снова отступила, её глаза блестели.

– Я… я буду звонить, – выдохнула она и, развернувшись, почти выбежала за дверь.

Я стоял посреди коридора с орущим ребёнком на руках. Мама подняла с пола синюю сумку и с деловым видом направилась на кухню.

– Ну что, дядя Серёжа, – бросила она через плечо. – Принимай объект.

«Объект» в этот момент надрывно захлебнулся, закашлялся и, кажется, решил порвать в клочья мои барабанные перепонки. Выходные, блин, определённо складывались не по плану. Они превращались в самый долгий кошмар в моей жизни.

Я поплёлся за ней, чувствуя себя полным профаном. Годовалый ребёнок – это вам не хомячок. Малыш не унимался, его личико сморщилось от плача.

– Держи его получше, – скомандовала мама, наливая воду в бутылочку.

– Я вообще не понимаю, почему принимаю в этом участие, – проворчал я, перехватывая мальчугана покрепче. – И вообще, как его зовут?

– Костя, – напомнила мама. – А ты вспомни, сколько раз тебе Ксюша с уроками помогала, пришло твоё время отплатить ей за помощь.

Я попытался скорректировать хват, но от этого Костик заорал ещё громче. Мама вздохнула и подошла ко мне.

– Давай сюда нашего крикуна, – она ловко забрала ребёнка. – Иди умойся сначала. Приведёшь себя в порядок, потом будешь осваивать азы вождения с ребёнком, дядя Серёжа.

Я не стал спорить. В ванной, глядя на своё осунувшееся лицо в зеркале, я пытался осознать происходящее. Всего пять минут назад я мирно спал. А теперь я – «дядя Серёжа» с орущим годовалым соседским ребёнком на руках.

Когда я вернулся на кухню, картина была уже более мирной. Мама, укачивая Костика на руках, что-то негромко ему напевала. На столе стояла бутылочка с соком.

– Держи, – мама протянула мне ребёнка. – Только не тряси его как мешок с картошкой.

Я снова принял в свои объятия маленького Костика. На этот раз он не закричал сразу, а лишь шмыгнул носом и уставился на меня большими, влажными от слёз глазами. И в этот раз я разглядел их лучше. Синие, почти голубые. Прямо как у меня на детских фото. И разрез... тот же самый. Кого-то он мне напоминал. Сердце мощно стукнуло, разнося эхо по венам. Я замер, тут же отогнал эту мысль. Да не бред. Показалось. Наверное.

– Ну что, познакомились? – улыбнулась мама, наблюдая за нами. – Теперь дай ему попить. А я пока заварю свежего чаю. Думаю, тебе он сейчас очень пригодится.

Я осторожно присел на стул, прижимая к себе ребенка. Костик сморщился, как будто собирался снова заплакать, но потом его взгляд упал на чашку-непроливайку в моей руке. Он потянулся к ней маленькими, но удивительно крепкими пальцами.

– Ну, давай, – пробормотал я, поднося поильник к его рту. – Только, чур, не орать.

Он схватил её губами и начал жадно пить. В кухне наконец-то воцарилась тишина. А из головы не исчезала навязчивая мысль. Я пытался вспомнить ту ночь. Какого числа это было? В июне, нет в августе. А потом я уехал.

Так значит, сентябрь – раз, октябрь – два, ноябрь – три... значит, родился в мае. А сейчас август и если бы он был моим, то ему должно быть год и три месяца.

– Мам, а сколько Косте? – спросил у мамы.

Тишина длилась ровно пятнадцать минут. Пока Костик с интересом разглядывал потолок и пытался засунуть себе в рот мой палец. А потом мама поставила на стол тарелку с чем-то белым и слизистым.

– Манная каша, – объявила она, как сапёр, сообщающий об обезвреженной бомбе. – Любимая.

Любимая кем? – я хотел спросить, но промолчал. Каша издавала нежный, молочный пар и выглядела на удивление безобидно.

И вот тут мама посмотрела на часы и ахнула. – Ой, я совсем забыла! Марье Ивановне уколы ставить надо, она с ногой больной, одна совсем. Сынок, ты тут сам справишься. Невелика проблема – малыша накормить.

Она сняла фартук, на ходу поправляя причёску. – Мам, постой, ты где... – я поднялся со стула, но она уже хлопнула входной дверью.

Я остался наедине с кашей и ребёнком. Костик, словно почуяв слабину, устроился у меня на руках поудобнее и уставился на тарелку с подозрением.

– Ну, что, командир, – вздохнул я, пододвигая тарелку. – Принимаем пищу.

Я зачерпнул ложку, задул и осторожно поднёс к его рту. Костик посмотрел на ложку, потом на меня, и сжал губы в упрямую ниточку.

– Давай, лети самолёт, – пробормотал я, водя ложкой у него перед носом. Старая, проверенная тактика.

Не сработало. Он отворачивался, мотал головой и, в конце концов, с размаху шлёпнул ладошкой по ложке. Тёплая манная лава размазалась по его руке, моей руке и столу.

– Эй, так нельзя, – строго сказал я, чувствуя, как нарастает раздражение. – Кашу на лоб не мажут. Это некультурно.

Он в ответ что-то энергично лопотал и сунул липкую руку себе в волосы. Ещё через пять минут борьбы он был измазан кашей с головы до ног, я был в каше, стол был в каше. Но чудовищными усилиями, угрозами и обещаниями, которых я никогда не выполню, я впихнул в него примерно половину порции. Победа. Хрупкая, липкая, но победа.

Я помыл ему руки и лицо и спустил с рук на пол в зале. Костик, довольный, пополз исследовать территорию, а я, обессиленный, плюхнулся на диван, мечтая о кофе. Мир на пять минут стал проще.

Потом я почувствовал запах. Сначала слабый, потом всё более настойчивый и... знакомый. Тяжёлый, кисловатый, не оставляющий сомнений. Мои глаза медленно, с ужасом переместились на ребёнка, который беззаботно сидел у книжной полки и стучал кубиком по ножке стула.

Нет. Нет-нет-нет.

Одна мысль, что предстоит, вызывала рвотный позыв. Я решил ждать маму. Она же всё про памперсы знает. Я просто посажу его подальше, в угол, и подожду.

Когда через полчаса мама вернулась, она, почуяв воздух, сразу всё поняла. Она посмотрела на меня, потом на Костика, потом снова на меня. В её взгляде было не сочувствие, а самое настоящее возмущение.

– Это что за неженка ты стал? – спросила она, руки в боки. – Серёжа, он же весь в какашках, сопреет! А ну, бери ребёнка и марш переодевать. Сейчас же. Опыта набирайся для своих детей. Я тебе всё подскажу.

– Мам, я не могу, – застонал я. – Меня сейчас вывернет.

– Вывернет – не вывернет, а я за тобой, сколько какашек убирала, прости господи, так что давай не хнычь! – отрезала она, не оставляя пространства для манёвра. – Переодевай его. Всё! Пять минут дела. А то я смотрю, ты в Москве совсем избаловался. Бери ребёнка!

Я покорно взял Костика, стараясь держать его на вытянутых руках. Он, довольный, ухмылялся мне в лицо. Мама шла следом, давая чёткие, армейские команды:

– В комнату его неси. Положи на стол, на пелёнку. Раздень. Да не бойся ты, он не сломается! Памперс разлепи и снимай. Быстро! Видишь, влажные салфетки? Бери и вытирай всё тщательно. Особенно в складочках. Да, вот так. Молодец. Теперь в кремом мажь. Нет, не экономь, мажь толще, чтобы не сопрел.

Я, потея и морщась, выполнял команды, пытаясь дышать ртом или вообще не дышать. Костик, слава богу, лежал смирно и с интересом наблюдал за моим мучением. Когда я застегнул чистый памперс и надел на него новые ползунки, я почувствовал себя покорителем Эвереста.

– Ну вот, – выдохнула мама, одобрительно глядя на мою работу. – А теперь иди мой руки. И не ной. Мужик, ты у меня или нет?

Я посмотрел на своё отражение в зеркале – бледное, осунувшееся, с безумными глазами. А потом на Костика, который сидел на полу и пытался снять с себя только что надетый носок.