— Зачем? — моргает рыжий парень.

— Вот, достал. — невысокий белобрысый паренек садится на корточки рядом и откуда-то из-за пазухи достаёт несколько небольших банок с краской.

— Ого! Нифига ты даешь, Малой! — присвистывает Пашка, почесывая затылок и глядя на это богатство сверху вниз: — Нам бы еще кисть потоньше…

— Такую? — на свет божий появляется тонкая кисточка.

— … обалдеть. Откуда достал?

— Знакомый у меня есть. В художественной мастерской работает, помощником в Колокамскпросветхудлит. — говорит белобрысый. — И краска оттуда же.

— Крутяк. — кивает Пашка и щелкает пальцами. — Слышьте, пацаны, есть идея! Вон видите, как тут трубы идут, ничего они вам не напоминают? — он тычет пальцем в проходящие труды отопления, и все задумываются, глядя на них.

— Сиськи напоминает. — кивает в конце концов рыжий Вован.

— Какие к черту сиськи⁈ — не понимает Пашка. — Как это может вообще сиськи тебе напоминать⁈ Чьи сиськи⁈

— Ну… этой продавщицы Лидки из гастронома, той, что молоденькая. Они у нее — ого! Или Валькирии Комбинатовской или скажем… Зинки. Оно конечно у Зинки сиськи поменьше, но все равно любопытно — какие они у нее… а я в тот раз за ними полез, а она меня — сковородкой, представляешь⁈ Как можно живого человека — сковородкой?

— Ты, Апельсин, меня не доводи, я тебе сейчас так по башке врежу… сисечный маньячила… Малой! А тебе эти трубы о чем говорят? — Пашка поворачивается к белобрысому пареньку. Тот замирает, стоя на коленках над банкой с краской, поворачивает голову и смотрит на скопление труб в углу.

— Они не разговаривают. — после некоторой паузы говорит белобрысый: — Но если ты начинаешь с трубами базарить, то тебе на Стеколку пора.

— Тупицы. Если вот так… — Пашка отступает на шаг и смотрит в угол, прищуриваясь. Полноценно прищурится мешает синяк на левом глазу, и он прикрывает глаз рукой.

— Вот. — говорит он. — С этого ракурса эти трубы как будто отсек в подводной лодке. Вы чего, чепушилы, «Случай в квадрате двадцать семь-восемьдесят» не смотрели? Только все в серый цвет красить — скучно. Давайте раз краска есть — покрасим как будто это торпедный отсек, а? Ну типа «Торпедный отсек, БЧ 3» или там знак радиационной опасности и «Реактор! Не входить!».

— Торпедный отсек? — рыжий чешет затылок, глядя на переплетение труб: — У меня тетка есть в деревне, тетя Маша, живет за два двора от матушки, так у нее такие торпеды, я вам скажу… она с такими буйками нипочем не утонет.

— Вы два идиота. Напомните мне почему я с вами, двумя дегенератами вожусь вообще…

— Потому что никто больше с тобой не пошел. — напоминает ему рыжий Вован. — После того как ты на коленках перед Тренером прощения просил и умолял его тебя больше не бить.

— Не было такого. Мы с ним поговорили и решили, что для всех людей доброй воли мир во всем мире важнее чем война и драки. Как взрослые мужики. Чего мы — ребятня что ли, кулаками махать? — говорит Пашка. — И вообще, чего-то ты болтливый стал, Апельсин…

— Дык а чего я-то? Я разве против этого… торпедного отсека? Я тока за! — попятился рыжий назад, не сводя взгляда с Пашкиного лица. — Сейчас так сейчас, чего я против что ли? И пусть там наверху матч десятилетия играют, а мы тут как дураки будем трубы красить, пусть. Ты ж знаешь, Паштет, я твой центровой корефан, ты чего?

— Смотри у меня. — Пашка отвел взгляд и Апельсин облегченно выдохнул. — Ладно, теперь у кого какие идеи? Торпедный отсек или реакторный?

— … так это у тебя будет дизель? Типа «щука» или «Ю-бот» Второй мировой? — спрашивает белобрысый и некоторое время Пашка размышляет.

— Да. — говорит он в конце концов: — ну эти современные субмарины с атомными реакторами, у нас будет «Щука»! И… — он наклоняется берет свою кисточку и отходит подальше к самому углу коридора, поднимает ее и примеривается, словно художник к будущему шедевру. — Вот так! Отсюда выкрасим в серый, а сверху — нанесем перегородки, заклепки, надписи и служебные лючки, вон те трубы будут торпедными аппаратами, а лампочку мы… — в этот момент на него кто-то налетает из-за угла, и он едва успевает отшатнутся в сторону чтобы они не столкнулись и не упали.

— Эй! Смотри куда прешь! — возмущается он оборачиваясь и замирает. На него большими глазами смотрит та самая девушка.

— Это же Мельник… тот самый Паштет. Мамочка… — говорит кто-то и он только сейчас соображает что девушек четверо.

— Эй, Паштет, это же та самая… — шепчет сзади Апельсин, и он сглатывает. Невольно поднимает руку к синяку под глазом. Отступает назад.

— … извините. — говорит он, опуская голову.

— … п-прошу прощения. — слабым голосом говорит девушка. Наступает неловкое молчание. Где-то далеко в стороне и сверху слышен слитный гул голосов, болеющих за «Стальных Птиц» Комбината. Матч начался.

— Ээээ… проходите. — он делает несколько шагов в сторону, освобождая проход. Девушка некоторое время колеблется. За эти несколько секунд он успевает разглядеть ее. Джинсы, настоящие джинсы обтягивают ее ноги, сверху — белый свитер и джинсовый же пиджачок, приталенный. На ногах — белые кроссовки, волосы золотом по плечам, на запястье левой руки — электронные часы, он таки только раз в жизни видел. Ну конечно, с горечью думает он, кто она такая и кто я? Уж мне доходчиво объяснили, что я никто рядом с ней, вон ее подруга кричала «да вы знаете кто у нее отец⁈». Теперь-то он знает. Какая-то шишка в министерстве, важный человек, а она — дочка важного человека, принцесса в стране советов. А говорят, что неравенство искоренили и что все равны, думает он, как же. Все звери на ферме были равны, но некоторые — равнее… и эта модная принцесса из тех, кто равней всех. Одетая в «фирму», не знающая трудностей, наверное, у нее дома и видик есть и магнитофон свой и все на свете. И на лето она едет отдыхать на море, а не как он — работать в заготовительной конторе, сортируя вонючие шкуры, рога и кости, которые привозят колхозники.

И у нее просто была «фаза». Вот в голову ей стукнуло что-то и на секунду она стала — такой же как они. Пила портвейн из горла и целовалась с ним на лестничной клетке… он сглотнул, вспоминая этот сладкий запах…

Но нет. Конечно же нет. Они из разных миров, он и она. За нее пришел разбираться Тренер, сам Тренер оторвался от своих дел чтобы сделать внушение ему, Пашке- Паштету. «Держи свои лапы при себе, а прибор в штанах и останешься и с тем, и с другим» — так кажется он сказал? Пашка-Паштет знал, что будет потом. Ему всегда указывали на его место, знай свое место, Пашка. Нет, он не сдался так просто, чтобы Апельсин не говорил, он пытался, он пробовал… но…

Конечно, они принадлежат к разным мирам. Он опустил голову, чтобы она — не увидела его горькой усмешки. Кто он такой? Хулиган, птушник, неудачник с фингалом на половину лица… одет в простую спецовку, весь перепачкан краской…

— И это… — говорит он. — Ты извини меня за… за тот раз.

— … нет тебе прощения! — из-за ее спины высовывается высокая подружка. — Ты, Паштет — худший из людей и… ой! А кто тебя так изукрасил? Неужели…

— А, не обращайте внимания. — пожимает он плечами. — И вообще — чего вы тут делаете? Это служебные помещения, тут дружинникам не место. — он взглянул на их повязки. — А матч уже начался, лучше поспешите.

— Это… это ты меня извини. — опускает голову девушка. — за тот раз… это все моя вина, а не твоя. Я… я же все начала.

— Ну… — он моргнул. — Я не смог бы отказаться, даже если бы знал что… — он невольно дотронулся до своего синяка.

— Ого. Так это и правда Попович ему поставил. Я же говорила что Виктор Борисович разберется. — сказала подруга девушки. — Будет знать, как приставать! Слышь, Паштет, чего тебе надо? Отстань от нее! Да ты знаешь…

— Кто у нее отец? Знаю. — он пожимает плечами. — Да плевать на ее отца хотел. Я… я по делу извиниться. За то что не понял. Ну и… типа подумал, что принцесса и правда может снизойти, а оно вона как. Ладно. — он разводит руками. — Не очень-то и хотелось.