— Но ты не бойся, никто тебя не тронет, так Попович сказал… — вздыхает Инна, сжалившись над подругой. — Все уже в норме, он разберется. Сама же знаешь, Попович слов на ветер не бросает… хоть и бабник.

— Чего⁈ Ты… ты все Виктору Борисовичу разболтала⁈ — вспыхивает Лиза и тут же накидывается на Инну. — Ты все Виктору Борисовичу рассказала⁈ Как ты могла⁈

— Эй! Ты чего дерешься, Нарышкина⁈ Дура что ли⁈

— Ты! Все рассказала Виктору Борисовичу!!

— Да я не специально! Лизка, отцепись!

— Я же теперь от стыда умру!! Инна!!

— … ты чего? Наршкина, да уймись ты уже! Да ничего такого он не подумает! Он сам сказал, что с Пашкой разберется, чтобы никто к тебе на районе не лез после этого… ты что, плачешь?

— Он теперь меня замуж не возьмет! Ааа!

— Ты же сама сказала, что теперь тебе все равно и ты про него забыла!

— Я враааалаааа! Аааа!!

— Девочки, оладушки будете? — в комнату заглянула мама, увидела, как плачущую Лизу утешает Инна, сделала круглые глаза и исчезла за дверью. На экране телевизора клоун Ириска наконец поняла, что буква «Ж» есть в слове «Жук» и «Дружба», за окном шел ноябрьский снег, с обложки глянцевого журнала смотрела Саманта Фокс, а в кресле плакала Лиза Нарышкина, прижимаясь к своей подруге.

Инна обняла ее, погладила по голове, посмотрела в окно на кружащиеся хлопья снега и вздохнула. Все-таки Попович — гад. И козел, пусть даже и пошел за Лизку разбираться, все равно гад. И когда же Лизка по нему сохнуть перестанет?

— И где тут? — спрашивает Виктор, оглядываясь во дворе обычной пятиэтажки «хрущевской» постройки. Двор был такой же, как тысячи других дворов по всей стране в этот год, — двор, сложившийся не по чьему-то замыслу, а сам собою, из того, что осталось между четырьмя поставленными покоем пятиэтажками, и оттого имевший вид не плана, а наслоения: посреди него, на пятачке утоптанной земли, уже схваченной первым морозцем и припорошенной снежком, стояла детская площадка — врытые в землю автомобильные покрышки, выкрашенные облезшей теперь голубой и красной краской и наполовину торчащие из грунта дугами, грибок с прохудившейся жестяной шляпой, под которым летом прятались в песочнице, а нынче не прятался никто, песочница же стояла полная не песка, а снега и окурков, да ещё качели — две доски на цепях, провисших так, что одна из них висела ниже другой, и третьего сиденья не было вовсе, только две цепи болтались сиротливо, и на ветру они издавали тот тонкий ржавый скрип, который во дворе слышат с детства и перестают замечать, как перестают замечать тиканье часов в комнате.

Чуть поодаль, у глухой торцовой стены, тянулись железные гаражи — «ракушки» и сваренные из листа кустарные коробки, поставленные кто как сумел, без всякой линии, выкрашенные суриком, зелёнкой, болотным и просто непонятно чем. Между гаражами и площадкой кто-то протянул бельевые верёвки, на которых, несмотря на ноябрь, висело замёрзшее колом, заскорузлое бельё, постукивавшее на ветру, как фанера; вдоль стены дома стояли лавочки, выкрашенные той же голубой краской, что и покрышки, пустые сейчас, потому что время старух прошло вместе с теплом, а время вечерней молодёжи ещё не настало. Обычный двор…

— Да вона там. — кивает сопровождающий его Митяй, указывая подбородком в направлении подъезда и ловко сплевывает на землю. — Там полуподвал и все время тусовка, музон играет, телки ходят, тыры-пыры. Это… тренер, может мы с Серегой с тобой пойдем, а? А то там малолетки борзые бывают, в момент отвертку в почку всадят.

— Сам схожу. — отвечает Виктор, повернувшись к Митяю. — Зубы как? Вставили уже?

— Как новенький! — хвастается тот, оттянув губу в сторону. — Вона! Золотой! На следующей неделе на второй коронку будут ставить… зря мы, конечно, к сеструхе со своими советами полезли, скажи, Серега?

— Ммм. — неопределенно мычит стоящий рядом Серега и поводит плечами.

— Как есть зря. — соглашается с ним Митяй. — Нам какое дело как она там снимается, в трусах или нет? Глядишь и замуж так выйдет… вот пусть мужа своего и колотит. У Сереги сотрясение оказалось, а ведь он боксом занимался… пытался поднырнуть под хук левой, но нарвался на апперкот правой, энергия движения сложилась, вот и… — он пожимает плечами. — Теперь к бабе Ксении ходит, она костоправка. У тебя ничего не болит, тренер? А то я тебе адресок подскажу…

— Да пока вроде ничего не болит. — Виктор наклоняет голову в одну сторону, потом в другую, разминая шею. — Все в норме. Ну ладно, бывайте… Вале привет.

— У вас завтра матч, мы с Серегой придем. — обещает Митяй. Они обмениваются рукопожатиями, и Виктор шагает в сторону приоткрытой двери у первого подъезда.

Дверь оказалась обита когда-то дерматином, теперь висевшим клочьями, из-под которых торчала грязная вата, и Виктор, потянув её на себя, впустил в полуподвал струю морозного ноябрьского воздуха — синие сумерки, что стояли над двором с четырёх часов, уже почти загустели в темноту, и пушистый снег, не лёгший ещё как следует, а лишь припорошивший асфальт и козырёк подъезда, — потянуло следом за ним вниз по ступеням. Внутри было тепло — той особой теплотой, что собирается там, где много дышат, курят и не открывают окон, потому что окон тут и нет, только узкие отверстия, забранные железными решётками и забитые стекловатой; пахло сыростью, бетоном, табаком, чем-то кислым и сладковатым.

Площадка внизу лестницы была едва освещена желтоватым светом единственной лампочки под потолком, откуда-то бил ровный бас, тудум-тудум-тудум.

На ступенях, ведущих ещё ниже, в самую утробу подвала, откуда и шёл бас, сидели трое — из тех ранних, что больше всего на свете боятся показать, что им страшно. Один, белобрысый, в отцовской, должно быть, телогрейке с подвёрнутыми рукавами, развалился на нижней ступени так, будто она была его законным троном; второй, помельче и поострее лицом, пристроился рядом и щёлкал складным ножом — открывал и закрывал, открывал и закрывал, не глядя, на публику; третий стоял чуть поодаль, привалившись плечом к стене, и сосал папиросу с тем независимым видом, какой бывает у того, кто в компании на подхвате и оттого старается выглядеть наглее всех.

Они оглядели спустившегося Виктора — снизу вверх, лениво, как оглядывают чужого, забредшего не на свою территорию, — и белобрысый, не вставая, сплюнул на ступень между своих кед.

— А ты случайно трассу не попутал, дядя? — сказал он, нарочито растягивая слова словно тягучую жвачку. — Тут у нас комсомольского актива нету.

— Это зависит. — сказал Виктор, останавливаясь и глядя на троицу. — Здравствуйте.

— Здоровее видали. — откликается белобрысый. — От чего зависит?

— Вы случайно не знаете Павла Мельникова? Или может быть — Мельника Паштета? — спрашивает Виктор и белобрысый усмехается. Встает, засовывая руки в карманы и презрительно цыкает в сторону, выдав стремительную струйку слюны на пол.

— Ты чего, мусор? — спрашивает он прямо. — Или дружинник? Никого я не знаю, канай отсюда.

— Ладно. — вздыхает Виктор. — Тогда сам найду. — и он делает шаг мимо стоящего белобрысого, но тот — хватает его за руку.

— Э, алё! Я не понял. Ты куда ломишься, дядя? Ты чего, фраер, самый борзый, а? — между пальцев у белобрысого мелькнул нож. — Ты чего… эй! — нож серебристой рыбкой улетел в стену и прежде, чем белобрысый успел повернуть голову назад — что-то вспыхнуло перед его глазами. Вспыхнуло и погасло…

— Так. — сказал Виктор, глядя на то, как безвольное тело белобрысого сползает по стене. — Нож — это серьезно, понятно вам? Если ты достал нож — бей. Просто так не доставай. Соответственно и наоборот — если кто-то из вас, сявок достал заточку — я предполагаю, что вы, утырки, пытаетесь меня убить. Ясно?

— Ты… ты чего творишь, фраер! — второй из троицы, тот, что со складничком — подскакивает в воздух. — Да я… ай! Ай! Дяденька, больно! Отпустите! Ай!

— Я же сказал, что нож — это серьезно. — Виктор одной рукой забрал складничок из ослабевших пальцев остроносого, повертел в пальцах: — Смотри-ка, штурманский. Отцовский?