Несмотря на отсутствие мебели комната вдруг стала казаться тесной. Ящики с английскими надписями, до сих пор стоявшие у стены, оказались, как выяснилось, вполне годной мебелью: «BOOKS», самый тяжёлый, придвинули к стене и накрыли пледом, и на нём, как на диване, устроились Маша Волокитина и Юля Синицына. «WINTER» достался Виктору, и он сидел на нём по-хозяйски, расставив колени, упираясь локтями. «KITCHEN» приспособили под добавочный стол — на нём стояли бутылки, в том числе и тот самый «Чёрный Доктор», наконец-то открытый (Юля молча достала из сумки штопор, и церемония открывания прошла без сабли, к Лилиному видимому разочарованию). Остальные расположились прямо на паркете, на сумках, на свёрнутых куртках, на катином синем пуховом одеяле, которое Лиля бессовестно стащила со спальни и расстелила углом, объявив это место «дамским». На «дамском» углу сидели сама Лиля, поджав под себя ноги в шерстяных полосатых носках, Айгуля с гитарой, Валя — широко, по-крестьянски, и Алёна Маслова, которая всё время ёрзала, потому что под одеялом был всё-таки паркет, а паркет всё-таки холодный.
Жанна Владимировна сидела отдельно, на единственном табурете, принесённом с кухни, — табурет ей выделили молча, по старшинству, и она приняла его так же молча, как принимала бы президиум.
Свет в зале не включали — то ли забыли, то ли нарочно. Горела только настольная лампа, принесённая из кухни и поставленная прямо на пол, у казана, и от этой лампы, светившей снизу вверх, на стенах ходили большие, тёплые, движущиеся тени, и зал, ещё утром нежилой и стылый, выглядел сейчас как палатка геологов, как купе скорого поезда дальнего следования, как любое из тех мест, где русский человек умеет в полчаса развести жильё из ничего — из газеты, казана и человеческого тепла.
За незанавешенным окном продолжал идти снег.
— … по рюмочке выпили и все. — говорит Жанна Владимировна. — Послезавтра матч, режим соблюдаем. И не сидим до ночи, Дусе тоже отдохнуть от вас всех надо, особенно от тебя, Лиля.
— От меня? А… зачем от меня отдыхать? Я же не навязываюсь и не надоедаю! Скажи, Дуля-Дульсинея? Скажи! Ну скажи!
— Отстань, Бергштейн. Ты еще как навязываешься и надоедаешь.
— … представляешь, говорят Серега Холодков женится!
— Брешешь!
— Лилька — надоедливая! Хоть в чем-то я ее лучше! Я — ненавязчивая!
— Вазелинчик, ты еще хуже, чем Лилька!
— Да тихо вам!
— … представляешь, вот такие вот! И торчат! А еще француженка!
— Да точно говорю тебе — женится! На тощей выдре из бухгалтерии Комбината! Как ее там… Зинка Муравьева, вот! Или Муравьедова… Мурашова?
— Муравьиная фамилия!
Катя-Дуся взяла свой бокал и прошла на кухню. В ее зале больше не было одиноко, там было много людей, висел неумолчный говор, звучал струнный перебор гитары, периодически прерываемый взрывами хохота. Интересно, а как сейчас Нинка, подумала она, жалко, что я ей сказала не приходить… все равно мне хату в бардак превратили, какая уже разница.
Выйдя на кухню, она взглянула в окно. За окном опустились вечерние сумерки, вместо соседнего дома виднелись яркие пятна огней — советские граждане включали свет, газ и горячую воду, готовили себе ужин, разговаривали на кухне с женами и детьми, готовились принять ванную и лечь спать. Обычный вечер в сибирском городе, далеко от столицы, от заграницы и от федерации волейбола и комитета спорта. Она усмехнулась. Подумать только, два часа назад ей было тут одиноко и пусто.
Она села на подоконник и достала пачку сигарет. Дурная привычка, она же спортсмен мирового класса, надо бросать курить. Выбила сигарету из пачки и взяла в рот. Посмотрела в сумерки за окном. Сейчас на кухне она была по-прежнему одна. Но уже не одинока.
— Евдокия? — в дверь вплыла Жанна, окинула ее взглядом. — «Мальборо». Шикарно живете, товарищ Кривотяпкина.
— Жанна. — кивнула ей Катя-Дуся и протянула пачку. — Будешь?
— Чего бы и нет. «Мальборо»… — Жанна Владимировна взяла предложенную сигарету. — Чего одна сидишь, скучаешь?
— Не скучаю.
— Ясно. — Жанна достала зажигалку, щелкнула ею, затянулась. Предложила огоньку и Кате-Дусе. Подождала пока та не прикурит, убрала зажигалку в карман. Прислонилась к стене рядом с подоконником, выглянула во дворе в синеву сумерек. Стряхнула пепел в предложенную хрустальную пепельницу. Взглянула на свою собеседницу.
— Ты бы поберегла себя, Евдокия Степановна. — сказала она наконец.
— Это ты насчет курения? — приподнимает бровь Катя-Дуся, ожидая лекции про каплю никотина и лошадь. Медик команды только головой покачала.
— Нет. Я вообще. Больше отдыхай между тренировками, меньше нагрузки на суставы и обязательно наколенники и налокотники носи — и на матче, и на тренировках. Все-таки сама понимаешь, возраст…
— Чего? — Катя-Дуся насторожилась, привстала с подоконника. — Ты о чем сейчас, Жанн?
— Это не мое дело. — поднимает руки вверх медик команды. — Просто рентген твой увидела… я давно подозревала. Выглядишь ты просто отлично, внешне не видно ничего, а характер у тебя взрослый. Как будто повидала в жизни… и всякое может быть. Тяжелое детство, травмы там… но вот зоны роста на костях у тебя давно закрыты, эпифизарные линии полностью срослись, а по паспорту тебе двадцать лет.
— … Жанна…
— Да тихо ты. Спокойно. Я ж говорю — не мое дело. Пару лет пройдет, потом никто и не заметит. В среднем возрасте мы все сравняемся… я к тому, чтобы ты поберегла себя сейчас. Не надо жилы рвать, пытаться с молодыми сравняться. Ты же связующая, комбинатор на площадке… вот пусть они и бегают, а ты свои коленки береги…
— Я не понимаю, о чем ты…
— Ага. Ну ладно. Пойду я в зал, там сейчас торт резать будут. «Прага». — Жанна Владимировна гасит окурок в пепельнице. — И ты тоже подходи.
Катя-Дуся остается на кухне одна. Сглатывает. Ее раскроют? Надо было фамилию поменять… а все времени не было. Она выходит в коридор, проходит мимо зала, где раздаются взрывы хохота и звучит гитара и голос Салчаковой рубит что-то про «если друг оказался вдруг». Она проходит в прихожую, надевает сапоги, накидывает пальто и шапку, в ответ на любопытствующий взгляд высунувшейся в коридор Лили бурчит что-то вроде «воздухом пойду подышу.» И выходит на лестничную клетку. Смотрит на одинокую лампочку, что висит под бетонным потолком. Послезавтра матч… Новосибирский «Труд». Выиграем. Потом — или «ТТУ» или «Радиотехник», там сложней, там парные матчи — сперва домашний, потом — в гостях, а это даст противнику время и возможности подготовиться. Все сюрпризы, новые тактики, трюки и стратегии — во второй раз противник будет готов к ним. С другой стороны, если они в первый раз продуют — то есть шанс отыграться. Выход из своей группы, полуфинал. И финал. Даже в полуфинал если вышли, то есть шанс подать заявку на высшую лигу и в следующем сезоне уже на первенство страны выйти. А там… если как «Уралочка» — выстрелить, то обязательно… что? В сборную пригласят? Права Жанна — в сборной ее сразу раскусят, и возраст выдаст и на лицо она не так сильно изменилась, шрам на щеке и пластырь на переносице и короткая стрижка — это только для тех кто ее лично не знает. А кто знает — сразу же поймут, что никакая она не Дуся Кривотяпкина. И все. Какая к черту сборная и заграница, в тюрьму ее посадят и все тут. Поменялась документами с покойницей — нет такой статьи, но выдавала себя за нее… точно мошенничество.
Пластическую операцию сделать? Где в СССР можно пластику сделать, это же не прогнивший запад с поклонением красоте, тут врачи чтобы лечить. Хотя, если связи иметь, то можно… но опять-таки нет у нее там связей, а просить — значит себя выдать. Черт. Вот бы случайно лицом на утюг упасть или кислотой себя облить… тогда не узнают конечно, но себя обезобразить? Неет, пусть лучше в тюрьму сажают.
Она раздраженно выдохнула. И поговорить не с кем… никто ее не поймет, разве только Нинка, а Нинка дома сейчас, потому что она ей сказала «нечего ко мне приходить, оставь ты меня уже в покое».
