Пока я пребывал в думах да любовался водоворотами Казыра, Анатолий Николаевич куда-то исчез. Прошло минут десять, когда он появился вновь… с литовкой в руках.

– Вот, сбегал на метеостанцию, попросил у Тани косу: надо немного траву положить! А то никакого порядка в моей ограде нет!

Мне было интересно видеть его в новой, неожиданной роли косаря. «Ну-ка, посмотрим, дорогой товарищ, на что вы способны!» – подумал я, ожидая увидеть городского дилетанта, и был приятно удивлен. Адмирал зашел в сарай: «Где-то у меня тут брусочек был», нашел точилку, заправски, как будто точил литовку на дню по сто раз, подправил косу и… пошел махать справа налево, будто всю жизнь на покосах пропадал!

Резво, без устали заложив прогонистую ручку (прокос), Анатолий Николаевич «отбил» траву у сарая, вернулся назад, сделал еще один десятиметровый прокос – и лишь после этого остановился, чтобы посмотреть жало на литовке.

– Ну, Николаевич!.. Молодец! Слов нет… не ожидал! – не скрывая восхищения его работой, похвалил я. – Молодого косаря за пояс заткнешь!

– А ты что, друг мой, думал, что я всю жизнь в колхозе парторгом работал?! – парировал он. – Я ведь, парень, в своё время корову держал и полностью своими руками на нее накашивал. Мы, послевоенные дети, никогда без работы не сидели! Постоянно – то в огороде, то в поле, то за дровами в лес бегали. Или в колхозе от зари до темна трудодни зарабатывали.

Он косил. Я смотрел, любовался его работой. А как не любоваться, когда в работе нет изъяна! Ведь когда-то я и сам вот так же косил траву для своей коровы Дочки. В деревне жить без молока и мяса нельзя. Это горожанину просто: сходил на рынок, купил то, что нужно и сколько надо, если есть деньги. И нет заботы о заготовке корма для кормилицы. Не нужно вставать утром затемно, ехать на покосы и косить до росы и надеяться на вёдро – хорошую, солнечную погоду, чтобы дождь не испортил труды и не сгноил сено.

Работоспособность Анатолия Николаевича меня поразила. Прошло не так много времени, может, около часа, как он работал. За это время Адмирал выбил литовкой всю траву возле дома. Чтобы меня комары не кусали, прокосил тропинки к туалету и на метеостанцию, после чего присел рядом отдохнуть:

– С непривычки что-то маленько устал, взмок…

– Как же тут не устанешь? – не скрывая в голосе похвалы, ответил я. – Считай, теленку на зиму накосил!

– Да где уж тут на теленка, – визуально окидывая фронт работы, развел руками он. – Так себе… трем кроликам на жевок.

Мы посмеялись. Посмотрев на пригорок, Адмирал заметил, что надо бы заварить чайку из черничника, который растет тут же, неподалеку, на этом пригорке. А потом рассказал мне небольшую байку из своей жизни, связанную и с очень полезной и вкусной таёжной ягодой черникой.

– Когда я женился, моя разлюбезная молодая жена Татьяна повезла меня на смотрины к своим родителям в поселок Табат Бейского района. Это в Хакасии, в горной подтаежной зоне. Тайга там – за огородами. Зверья и всякой живности много, как и ягоды. Я вырос здесь, в нашей Минусинской степи, в тайге раньше никогда не был. Приехали мы к родителям в августе: самый сезон сбора ягод. Меня угостили черникой, которую я никогда до этого не видел. Попробовал – какая прелесть! Вкусная, сочная, сладкая! Черника мне так понравилась, что ел её горстями, черпая рукой из ведра: брат жены как раз вернулся из леса с полной четырехведёрной торбой.

Пока готовились к застолью, тёща отправила меня в кладовку. Сейчас не помню, что надо было принести. Зашёл, взял то, что просила принести тёща, и увидел, что на полке стоит еще одно ведро с черникой! Да такой крупной, здоровенной, в половину мизинца! Я взял полную горсть и, прежде чем выйти, забил ягодой рот. Закрываю дверь кладовки и одновременно начинаю разжевывать её, ожидая приятный вкус сладости. Рано радовался: горечь и непривычный привкус перекосили мое лицо. Не понимая, что я затолкал себе в рот, испугался. Застыл, как мраморный Орфей. Родители жены, ее брат смотрели на меня с удивлением, не понимая, что случилось с моим лицом. Боясь выплюнуть вязкую горечь (люди скажут, ну и зять – жадный!), я усиленно начал работать челюстями, пока не проглотил все, что связало в узел язык и зубы!

После этих слов Анатолий Николаевич сделал многозначительную паузу, прежде, чем сказать:

– Вот так после черники я познакомился с жимолостью!

Адмирал бережно повесил литовку под стреху сарая. В честь окончания работы мы усугубили (в смысле пригубили) кедровой настойки и уже хотели запеть песню про бродягу, который «судьбу проклиная, тащился с сумой…», как из-за угла дома вышел Виктор Николаевич, который торжественно объявил:

– Баня готова!

Мы все ожидали этого момента, но не думали, что он наступит так быстро. А предо мной стояла серьёзная задача: как попасть на метеостанцию, до которой от дома Анатолия Николаевича триста метров, если мой верный Буцефал не подает признаков жизни? Спит Саша. Устал после двух суток работы. Адмирал не стал его будить. Решили попросить Лешу, сына Вити Баяндина, помочь с передвижением.

Лешу ждали недолго. Минуты через три он уже был в домике: степенный, добродушный, рассудительный. Слова лишнего не скажет, не подумав. Среднего роста. Широк плечами. Жилист руками. Походка неторопливая, твёрдая, бесшумная. Лицо невозмутимое. Глаза внимательные. В таких людях сразу видно охотничью стать, человека тайги от рождения. Когда он подавал руку для знакомства, я сразу почувствовал крепкую ладонь снайпера, который выстрелил из ружья не одну тысячу патронов. Говорю эти слова уверенно.

До сегодняшнего знакомства Анатолий Николаевич кратко рассказывал мне о нём. После окончания школы и службы в армии он вернулся сюда, в тайгу, по зову крови. Так же, как отец, промышляет соболя, ловит рыбу, добывает орех, работает на метеостанции. И не хочет ехать в город, жить в цивилизованном обществе потому, что родился и вырос здесь. Ему известны каждый распадок, гора, даже дерево, на котором он добывал соболя. А в реке он знает каждую яму, шиверу и камень, которые надо обойти на моторной лодке в тот или иной уровень воды. И не желает покидать эти места, потому что чувствует себя здесь хозяином, живет той жизнью, которая ему предначертана с малых лет. Любовь к тайге он впитал с молоком матери, с первым глотком чистого воздуха. Такая любовь передаётся из поколения в поколение. Не случайно говорят, что настоящими охотниками не становятся, а рождаются.

В своих выводах о Леше я не ошибся. Это стало видно сразу, как он поднял меня на спину и спокойно понес до метеостанции. На всем протяжении пути в нем чувствовалась сила, крепость жилистых мышц, твердость постановки ног. Стало понятно, что парень ходил по тайге немало с тяжёлыми котомками на плечах. И насколько был вынослив, подсказывало его спокойное дыхание, не сбившееся до крыльца дома.

Когда Леша нёс меня на себе по широко прокошенной Адмиралом тропинке, мне почему-то вдруг вспомнился случай, произошедший со мной в начале «второй жизни», после того как я стал инвалидом. Дело было в родном Чибижеке, когда после больницы я начинал приспосабливаться к ограниченному образу передвижения. В моем доме ещё не было пандусов, в ограде – тротуаров, чтобы я мог самостоятельно передвигаться на коляске. Обычная помывка в бане становилась сложной. Кто-то носил меня туда и обратно на спине. И этот кто-то должен быть не только сильным, но и уметь это делать. Однажды брат Женя приехал из города с товарищем. Костя был высокий и широкоплечий, как шифоньер с антресолями. Женя представил его как спортсмена-дзюдоиста. В банный день казалось, что нет проблем с тем, кто меня сегодня доставит в баню. Костя не отказался, поднял меня на спину, понес. Уцепившись руками за его плечи, я как-то сразу прочувствовал хлипкость жидковатого тела, слабость рук и согнутых ног. После третьего шага Костя начал задыхаться, спотыкаться и едва донес меня до бани, до которой было-то не больше тридцати метров. Назад шли ещё хуже. На половине пути Костины ноги подломились рифлёным шифером, и мы с ним завалились в картошку. Смешно рассказывать, как долго и неумело он пытался меня поднять на руки с земли и занести в дом, и как потом моя бывшая жена Светлана отмывала с тела глинистую землю.