Для данной местности домик имеет все, что необходимо человеку в любое время года. Кроме вышеупомянутой веранды пристроены большие, для хозяйственных нужд сени и кладовка. Стены дома рублены из круглого леса. Пазы и углы подогнаны плотно – нож не пролезет, – чтобы зимой тепло сохранялось как можно дольше. Внутри изба, а длина её пять метров, ширина четыре, разделена на две половины: кухню и комнату. Посреди кухни – средних размеров кирпичная русская печь, в которой, как и во всех домах Верхней Тридцатки, пекут свой хлеб. В избе три окна. Первое – на кухне, смотрит на юг, на Казыр. Два других обращены на запад. О таких домах говорят: «С утра до вечера солнышко катается!» Куда ни посмотришь – тайга и простор. Чистый, свежий воздух! И я вспомнил третью поговорку бабушки Матрены: «Дышать не тесно!»

Бабушка Матрена в моём понимании образ собирательный. Так в глухих таежных поселках говорят все старушки. О том, что экология в этих краях не нарушена, говорит такой факт: здесь живут скворцы! Везде, где бы я ни побывал, видел обжитые этими славными перелётными птицами скворечники: в Черемшанке, в Жаровске, на Нижней Тридцатке, и здесь они тоже есть. В Курагинском районе (Ольховка, Чибижек) скворцы тоже когда-то жили, до тех пор, пока не построили Саяногорский алюминиевый завод. После первого выброса «желто-зеленой пыльцы» свернулась картошка, завяли травы, куда-то разом в одно лето исчезли зайцы, глухари, рябчики, передохла половина поголовья маралов в тайге. И навсегда опустели наши скворечники. Позже я читал в научной литературе, что скворцы являются самыми чуткими птицами, не живут в экологически грязной обстановке.

Во времена существования метеостанции в этом домике (в каком?) жила какая-то семья рабочих. Недавняя перестройка коснулась и комплекса метеостанции «Казыр». Рабочим построили новые дома, расположенные вблизи места основной работы. Домик на обрыве несколько лет стоял пустым. Летом, с разрешения Вити Баяндина, в него иногда вселялись туристы. Зимой стужа вымораживала пустые стены. Неизвестно, что с ним сталось бы, вероятно, раздавило бы снегом или работники метеостанции разобрали на дрова, если бы не предусмотрительность Анатолия Николаевича. Он купил бесхозный домик за символическую цену.

Как настоящий хозяин Адмирал взялся за ремонт разумно. Первым делом перекрыл крышу, потом заменил нижние венцы сгнивших стен. Шикарные диваны облагородили помещение. Запасы продуктов и вещи первой необходимости заняли места в шкафу на стене и в плотном, недоступном для мышей пластиковом бочонке. Когда я заехал на коляске на кухню, хозяин дома радушно пригласил всех к столу, а сам стал проверять свои запасы.

– Так-с, сейчас посмотрим, что у меня тут есть! – приговаривал Адмирал, доставая из бочонка консервы с закусками, тушенку и прочие деликатесы.

На мой взгляд, запасов провизии у него было не меньше чем на месяц. А когда из шкафчика появились коньяк и кедровая настойка, я сделал вывод, что Анатолию Николаевичу здесь очень даже неплохо.

Пока мы пробовали консервированного лосося, китайскую ветчину и намазанную на хлеб черную икру, Адмирал степенно строил свои планы на будущее:

– Печку заменю – дымит! Поставлю новую, обложу камнями, чтобы дольше держала тепло зимой. Завалинки утеплю пенопро… (я это слово до сих пор повторить не могу). Стены обошью утеплителем от ветра.

– Вы что, Анатолий Николаевич, жить тут собираетесь?! – спросил Саша, в отличие от меня всегда обращавшийся к «высшему комсоставу» на вы. В его понимании, культура общения – долг уважения. Я же привык по-простому, следуя принципу: «В бане, в данном случае в путешествии, все равны!» Но так только в тайге, а в городе, конечно, всё по-другому.

– Жить, не жить, а зимой сюда наведываюсь! – просто ответил Адмирал и стал рассказывать о зимней рыбалке.

Оказалось, Анатолий Николаевич приезжает сюда зимой на снегоходе: таежная кровь не дает покоя! И какая здесь красота неповторимая – тоже поведал. В итоге тут же пригласил меня сюда в январе, что меня просто шокировало! На лодке возили. На спине таскали. В болоте топили. Осталось только со снегохода на ходу по дороге в сорокаградусный мороз потерять, и будет полный порядок! И все же пообещал, что подумаю.

Какие здесь условия жизни и природа зимой, я мог себе представить реально. Сам в прошлом – человек тайги: родился и вырос в небольшом поселке, где снег валит лопухами и достигает в высоту до двух метров, а от морозов лопаются стекла. Тайга в Чибижеке – за огородами. Всю зиму главным средством передвижения были широкие камусные лыжи. Снегохода, конечно, не было, и что такое преодолеть расстояние в сорок километров за короткий световой день, я знаю не понаслышке. Поэтому прекрасно понимаю условия и образ жизни жителей Верхней Тридцатки, постоянно противоборствующих суровым климатическим условиям. Если учесть, что до ближайшей больницы в Курагино сто пятьдесят километров, можно с уверенностью сказать, что люди здесь живут ежедневным подвигом.

Пришел Витя Баяндин. Одет по-простому, по-домашнему. На ногах резиновые сапоги, рубашка с короткими рукавами: «своих» комары не кусают. Его движения точны и уверенны, ничего лишнего. Поведение Виктора похоже на реакцию соболя, такого же быстрого и в то же время аккуратного. Поздоровавшись с каждым, начальник «медвежьего уголка» отчитал нас:

– Вы что сюда поперлись?! Мы же вас там, дома, ждем! Татьяна уже на стол накрывает! Договаривались по связи, что сразу к нам!..

Наши отцы-командиры что-то объясняют ему по поводу единения с природой, что хотели остановиться у себя. Виктор недовольно хмурит брови, становится понятным, что самолюбие бывалого таёжника, с радостью ожидавшего гостей—друзей ущемлено. После непродолжительных переговоров приходим к соглашению: через час, максимум через два мы прибудем к Баяндиным, где уже топится баня, а стол ломится от таёжных яств. На этот вариант Витя согласился с большой неохотой, да и то потому, что ему надо срочно сходить на лодке на Нижнюю Тридцатку по какому-то важному делу.

Пообщавшись еще несколько минут, наша компания разделилась. Виктор поспешил домой. Генерал последовал за ним – поздороваться с хозяйкой и сыном. Мой брат Саша, за всё время не проронивший ни слова, склонил уставшую голову на подушку дивана. Двое суток беспрерывной работы, мои семьдесят килограммов и болотная возня измотали парня вконец. Мы понимаем его состояние, укладываем, накрываем одеялом и оставляем в покое.

Оставшись с Анатолием Николаевичем вдвоем, решаем перебраться на улицу, на веранду, где «дышать не тесно». Любуясь природой, я начинаю войну с тучами мошек, тут же поднявшихся из высокой травы. Неугомонный Адмирал ходит по двору, собирает палки, сгнившие доски, камни, убирает их в определенное место. Настоящий хозяин! При этом что-то объясняет, рассказывает разные случаи:

– Весной, когда по реке идет ледоход, с верхов вода приносит погибших зимой маралов, – показывает на водоворот в яме, – и потом долго крутит их тут.

Я представляю ужасную картину, когда зверь, провалившись в отпарину, погибает, затянутый стремительным течением под лед. Мой друг Вася Мясников видел однажды подобное и рассказывал мне, как по льду реки Шинды росомаха гнала маралуху. Последняя, спасаясь бегством, провалилась в промоину. Вот так же несколько лет назад погиб профессиональный охотник из Кордово Андрей Хрущев. Возвращаясь по льду реки Казыр домой в декабре, молодой тридцатидвухлетний парень не дотянул до избушки пятьсот метров. На следующий день мужики, ожидавшие его в зимовье, пошли навстречу пробить лыжню. А увидели его вчерашние вечерние следы, оборвавшиеся у подёрнутой льдом промоины.

– А вот эта скала, – Анатолий Николаевич показал на скалу рядом, – называется Райкин пуп.

– Райкин пуп?! – в удивлении переспросил я. – Почему так назвали?

– Не знаю, – пожимает плечами Адмирал. – Надо у Вити спросить.

Рассматриваю скалу, а воображение рисует свои картины. …Когда-то здесь жила женщина-рыбачка по имени Раиса, ожидая своего мужа с рыбалки или с охоты, просиживала у окна дни и ночи. Подобная легенда бытует в Усть-Каспе на реке Казыр. Там есть утёс, названный именем Дарьи. Когда-то, возможно, до войны, женщина выходила на него, высматривая, появится или нет лодка мужа. Говорят, так и не дождалась. Потерялся охотник. Никто не знает, что с ним стало. Канул в неизвестность, как сотни других охотников, старателей-золотоискателей. Эх, матушка-Сибирь, синь-тайга неизмеренная! Сколько же в тебе костей человеческих закопано да голодным зверем изъедено!