– Ты слышишь музыку? – Леонид начал пританцовывать и подпевать: – Буб, бум, бум, тыч, тыч…

– Нет.

– А я слышу, бум, бум, бум, тыч, тыч, так слышу, будто телефон проглотил, и он у меня здесь играет, бум, бум…

– Ой, – вздрогнула Катя и повернулась к газовой плите, на которой закипало кофе. Она разложила золотистую пенку по чашкам, ещё два раза довела его до кипения.

Леониду нравился старый дом, потому что здесь был газ, живой огонь. Он думал построить камин у себя на четвёртом, или лучше печь-лежанку, чтобы топить её берёзовыми дровами. Варшавский раздвинул жалюзи, его возбуждал запах кофе, солнечный свет и спина молодой соседки. В солнечных лучах сквозь ткань он видел возбуждённое его присутствием тело.

– Не выключай газ, ты можешь с одного раза задуть конфорку на плите?

– Не знаю, – Катя поставила чашки на стол.

– Как свечки на торте, можешь?

Катя показала Леониду страшные глаза и решительно подошла к плите.

– Волосы подержи, а то опалю.

Варшавский собрал и завязал её волосы полотенцем так естественно, будто всю жизнь работал в салоне красоты. Газ шипел и не сдавался. Катя долго дула на конфорку, лицо покраснело, она устала и отошла от плиты.

– Смотри, как надо. – Леонид добавил огоньку и задул его резким решительным выдохом в один порыв. – Давай, ещё по одной, выпьем по-мексикански, смотри на меня. – Он левой рукой полоснул себя по горлу, мол, голову кладу на отсечение. Катя повторила его жест. Они поменялись бокалами и выпили по-мексикански.

Варшавский знал, что малознакомые женщины не любят целоваться. Он крепко прижал Катю к своему телу и почувствовал покорное согласие. Обхватил её бедра сильными руками и поставил на стул. Прислонился лицом к животу и начал гладить ноги, приговаривать и ласкать добрыми словами. Штаны упали, обнажился лобок и ягодицы, Катя взяла его голову и крепко, крепко прижала к себе. Варшавский снял женщину со стула и отнёс на диван. Устроился поудобнее и начал действовать. Работал уверенно. Скрученная в голове пружина пришла в движение. Маятник работал равномерно, как ноги опытного стайера на дистанции. Сначала он слышал её дыхание, потом начались всхлипывания, Катя упала с колен, растеклась по дивану и затихла.

«Накатило», – понял Варшавский. Он продолжал равномерно нарезать круги, не чувствуя ног и усталости, глубже и глубже погружаясь в опьяняющий бред. В руках он держал белое горячее тело и целовал тонкие губы, тонкие веки закрытых глаз, щекотал языком уши. Незнакомка извивалась и судорожно дрожала в его объятиях. «Любимый, любимый, люблю, люблю, ещё, ещё, да, да, да…» – Её голос, несильный, порывистый, шелестящий глухими польскими нотами, он знал хорошо. Она губами охватила его рот, и от этого долгого удушающего поцелуя Варшавский кончил, как скорый поезд на полустанке, тихо и неожиданно.

Катя лежала под ним со свёрнутой на бок шеей. «Жива ли», – подумал Леонид и решительно развернул её лицом к себе. Неожиданно она начала вырываться, кричать: «Не трогай, не трогай, пусти, пусти, оставь, оставь меня!» Кожа её покрылась шершавыми пупырышками. Она крутилась и дёргалась в его руках как пойманная рыбёшка. «Успокойся, тихо, тихо, моя девочка, все пройдёт, сейчас отпустит», – шептал Варшавский и крепко прижимал её к себе, жадно впитывая толчки и конвульсии кипящей страсти.

Когда она вышла из ванной, то была одета в такую же спецодежду, но другую.

– Сыр хорош, запах приятный. – Леонид демонстративно обнюхал кусочек сыра. «Вот и не было ничего, умерла и воскресла, мы исчезаем и появляемся, умираем и рождаемся, каждую минуту по-новому. Значение имеет мера, меняется мера, кем я был до и кем я стал после?» – Варшавский взял второй кусок сыра, он слабо помнил, что с ними было.

– Коньяк крепкий, ты накапал в него, что ли… не молчи, мне понравилось.

Леониду очень хотелось поцеловать эту милую русскую добрую женщину в губы, целовать долго и нежно в знак признательности, благодарности и восхищения. Добрая женщина смотрела в пол, понимая, что он хочет ещё любви и счастья и оттого разглядывает её босые ноги с накрашенными розовым перламутром ногтями.

– Я мультики видела, цветные, красивые, а ты что-нибудь видел? – Катя подняла глаза. Выражение на лице Варшавского изменилось, оно стало странным, отсутствующим. Глаза развернулись вовнутрь, спиной к людям. Леонид Гарьевич жевал сыр так, будто уже ушёл, хотя и находился ещё в квартире. Профессора охватила невидимая дрожь, вибрация непонятной природы. Он начинал терять ощущение присутствия, физического контакта с вещами.

Катя подошла к нему, положила голову на плечо, нежно обняла. Её сотовый начал вибрировать на столе, затем из смартфона возникла турецкая мелодия.

– Странный ты, но очень, очень хороший, не волнуйся, всё хорошо, отлично, – сказала Катя. Она медленно подошла к столу, взяла гаджет и начался разговор с Селимом про мясо, понедельник и предстоящий ужин. Леонид жестами и на пальцах показал, что у него нет времени, поэтому он уходит, что хочет, любит и сердце оставляет у её ног. Катя говорила по телефону, улыбалась и кивала головой.

Варшавский уходил от Кати, чувствуя особенное состояние. Он ощутил это ещё в поликлинике, когда услышал музыку из кофейного автомата и понял, что сегодня накатит. Профессор не страдал эпилепсией, его не посещали озарения и страхи, всё было проще. Давно, во время занятий штангой, Лёня травмировал голову, об этом он никому не рассказывал, но из спорта ушёл, позже появились накаты, так он думал.

Жил Леонид Гарьевич на последнем, четвёртом, этаже в трёхкомнатной квартире с женой, Ириной Игоревной. Сын Евгений кувыркался на отдельной жилплощади. Вдвоём Варшавским места хватало. У жены своя комната и него своя. В большой пылилась библиотека и чернел телевизор. Когда Ирина стала постепенно отказывать Лёне в близости, он не настаивал на продолжении. Когда из дома ушёл сын, ритуал исполнения супружеских обязанностей в семье прекратился, жизнь стала спокойнее, ровнее. Они спали раздельно, но заботились друг о друге, вели совместное хозяйство и разговаривали за столом: она про школу, он про институт.

Леонид повесил дублёнку в шкаф, убрал шапку, сапоги, механически переоделся в домашний спортивный костюм, достал большой лист бумаги и выложил его на письменный стол. Он уже начинал плохо соображать, возникли звуковые галлюцинации, кроме «бум, бум», появились ещё «шаги по комнате». Он слышал шаги босых ног и невнятные голоса. Накатило крепко, надо было спешить, но взяться за дело профессор не мог, кофе у Кати отведать не успел, в этом была проблема.

Варшавский прошёл на кухню и поставил на огонь турку с водой. Кислую арабику он не пил, предпочитал горькую робусту, благо её Варшавскому дарили в институте. Леонид засыпал три ложки Лаваццы, три ложки сахара, добавил четвёртую, посолил, добавил острый перец, размешал, это был ритуал. Отказаться от рабусты, которую пил с детства с мамой, у которой было пониженное давление и всегда болела голова, – он не мог.

Скромные книги отца Леонид хранил на видном месте. Самым известным изданием Гария Львовича был сборник детских стихов «Песни Катюши» в редакции Г.Л. Варшавского, это были стихи о войне, присланные детьми в «Пионерскую правду». Леониду нравилась его книга «Легенды Урала». Она была без картинок, напечатана для взрослых, мелким шрифтом, там были собраны сказки и легенды уральских племён и народностей, были казачьи сказки и русские про Петра Первого и Екатерину Великую. У него на полке хранился экземпляр книги, украденный из Первоуральской библиотеки, потому что авторские экземпляры «Легенд» растащили друзья и знакомые отца и потом ещё – его товарищи и родственники Ирины.

Участвуя год за годом в жизни отца и его бедных собутыльников с редкими и необычными именами – Авинир, Леонард, Левиан, Вениамин, – Лёня невольно проникся к ним сочувствием и безоговорочным уважением. Сам он не стремился к литературной работе, однако, после смерти родителя, что-то в нём изменилось. Во время болезненных припадков Леонид обнаружил способность сочинения текстов в бессознательном состоянии. Себя во время припадка он не помнил, но, судя по следам, ничего особенного не происходило. Он не падал и не ломал вещи, видимо, действовал автопилот. Исписанный листок был единственным свидетелем его путешествия в астрал. Эти листки содержали закорючки, буквы, слова, полуфразы, иногда цифры. Текст на первый взгляд казался бредовым, грязным по смыслу и лексике и, главное, непонятным.