Прежняя семейная жизнь представлялась Петру необратимо потерянным куском его плоти. Он изгнал, вырезал прошлое из памяти, репрессировал, такое с ним уже было, когда после ранения перевёлся с Кавказа в Сибирь. Забыл всё и точка, так и с женой вышла точка, Лиза стала для него обратной стороной луны. Он не видел её, старался не вспоминать и дочь, но, так или иначе, изгнанные мучили его, он это чувствовал.

Пётр не был обижен и уязвлён Лизой, нет, потеря жены и дочери породила пустоту, сравнимую с гибелью близких. Он утратил смысл, его семья, как вода, утекла сквозь прореху, Пётр Михайлович потерял дом, жену, ну и дочь, это много, это очень много.

Он не мучился вопросом, почему она изменила, почему это случилось именно с ним – случилось и случилось. Разрыв произошёл сразу, мгновенно, безболезненно. Тогда Пётр по сертификату приобрёл квартиру в новом доме. Он год хлопотал, потом искал варианты, ещё год был занят ремонтом и благоустройством, домашние хлопоты увлекли обоих, с Лизой выбирали всё вместе, радовались каждой новой вещи, не спорили, тогда он не думал, есть счастье или нет его, просто оно было само собой. Так длилось до тех пор, пока он не узнал, что жена в этом же доме нашла себе любовника, семейного соседа, что эта связь для неё не любовь, а развлечение без серьёзных планов и намерений, и что в их пати участвовала жена соседа.

Пётр не впал в истерику, жена для него умерла, нежный образ, который он любил, испарился. Действовать он начал стремительно, на второй день написал заявление о разводе, на третий день съехал из квартиры, – будто похороны провернул. Лиза пыталась отрицать факты, просила забыть, обещала, что больше не будет и не повторится, потом согласилась на развод и начала выставлять условия. Пётр видел её отвлекающие манёвры и понимал, что он ей не нужен. Он не задумывался и не копался, чем был плох, кто из них виноват, потому что не чувствовал за собой вины, греха с его стороны не было. Потребности у него не было, он никогда не изменял жене, мысли не было и стремлений, его устраивала семейная жизнь с Лизой, он верил в неё и доверял деньги, документы, у неё был пин от его карточки, что ещё?! Главное, для жены и дочери он сделал, квартиру приобрёл.

Пётр не взял из дома ничего, уехал на съёмную квартиру, уехал на джипе, на который, слава Богу, она не претендовала. Своего друга, внедорожник «Jeep Wrangler JK», он любил, относился к «Врангу» с уважением и некоторым трепетом, чувствовал, что взял с перебором, не по чину, не по стати. Джип был воплощением его мечты, серебристый, стальной, агрессивный и высокий, ростом выше похожего на стареющего подростка, худощавого хозяина. «Американец» был крепким надёжным другом Петра.

В ресторане незнакомка спросила:

– Мне сесть рядом с вами или напротив?

– Давайте, как в театре, пока не могу привыкнуть.

– На сцене я выглядела лучше, правда, у меня костюм с объёмными формами, мне нравится в этом костюме играть, но вы, наверное, разочарованы.

– Нисколько, я сам такой же, хочу быть немного больше, чем есть на самом деле. В театре я последний раз был не помню когда, в Нальчике или Кисловодске, программку забыл купить.

– Не большая потеря, разрешите представиться, в роли Галатеи вы видели Тамару Михайлову, солистку театра Музыкальной комедии, можно просто Тома.

– А я думал, что вас зовут Да, так было написано.

Тома тоже думала, прочитала визитку, золотые буквы: Пётр Михайлович Толмачёв, директор чего-то там жел-дор-транс. Тома подумала, а почему «нет»? и написала «да».

– Тома, вы очень умная и красивая, просто супер, серьёзная, самостоятельная, смелая, сильная…

– Сука, вы хотите сказать, да, я знаю, так все говорят. – Тома мстила ему за пошлости в магазине.

Пётр смутился и продолжил разговор шёпотом:

– Хорошо, что в зале нет музыки и тихо, мне официант сказал, что у них фишка такая, тихо, чтобы посетители могли общаться лично.

– Хорошо, будем лично, мне не трудно. Пётр Михайлович, вы на Петруху похожи из «Белого солнца», он такой доверчивый, честный. Я сразу заметила, что похожи, поэтому написала «Да», честно.

– Да, я знаю, так все говорят, что доверчивый. Мы с вами похожи, есть немного, только не могу уловить в чём?

– Мы просто клоны, если посчитать количество рук, ног и голов, прочитайте мне меню, а я подумаю.

Спокойно, без комментариев Пётр прочитал всё меню. Она внимательно слушала и задумчиво молчала, как уставшая рыба.

– Почему в магазине вы взяли такую страшную щуку? – спросил он.

– Я сразу заметила, вы глаз на меня положили, и взяла щуку, как дубинку, чтобы отбиваться. Вдруг на улице начнёте приставать, а я вас щукой, щукой по морде хрясь, хрясь, понимаете, я же маленькая женщина…

– Умная и красивая…

– Спасибо, но щуки в меню нет, поэтому я возьму жареного на углях сибаса, потом грибной жульен, чай с малиной и грейпфрутом.

– Хорошо, а что насчёт вина и десертов.

– Съем и выпью всё, что вы закажете, только, извините, лифчик жмёт. – Она поправила маленькие чашечки.

– Тогда я возьму пельмени, потом стейк Торо, чай мы будем вместе пить.

– Да. Три чайника надо брать, я очень голодная.

– Да. И утку, две порции возьмём, на завтра, на завтрак. Ты во сколько встаёшь?

– К одиннадцати на репетицию.

– Мне к девяти в контору.

Маленькая женщина вошла в его пустоту, как в свой дом, залатала прореху в душе Петра. Она вошла в него, как вода в воду, будто была там всегда, окружила вниманием, относилась с уважением, вела себя так, будто они знакомы не неделю, не две, а с детского сада. Он называл её Тамара-Да или просто Да. Короткое слово стало её ласковым прозвищем. Молча, в тишине и покое они очень хорошо чувствовали друг друга, примерно, как люди у костра, невидимый огонь связывал и согревал их тела. Тома пыталась познакомить его со своими подругами, актёрами, друзьями, но Пётр отказывался, на спектакли он ходил, но за кулисы не погружался. Михалыч боялся шумной и яркой тусовки, в которой мог затеряться, как равный среди равных, ему нужны были особые права на Тамару.

Решение о том, что его женщина должна стать его женой, явилось само собой. На то, чтобы организовать отношения с родственниками и знакомыми, оформить и узаконить личную жизнь, требовалось время. Пётр арендовал новую квартиру в престижном доме с хорошей обстановкой. На новоселье пригласил родителей и старшую сестру с семейством. Тамара накрыла стол по-домашнему, еду взяла из ресторана, получилось вкусно и по-свойски. Дарья Михайловна, мама Петра, понимала, что жениться сыну надо, он так устроен, однолюб, что и он, и Тамара – не дети, набегались уже. Сестра толкала брата в бок и причитала: «Какая красавица, какая модница, пусть теперь Лизка губы кусает, утёр ты её, Толмачёв». Тома пела песни из мультиков, играла на гитаре, племянники Петра были в восторге. Маша и Миша маршировали вокруг стола и кричали:

Отец Петра молчал, не улыбался, ел и пил с аппетитом, закуска ему понравилась. Пётр знал, что от него людям ни совета, ни привета, на всякое дело у отца три присловья: «Ну, с Богом. Бог простит. С Божией помощью». Михаилу Михайловичу не понравилось, что Тома нерусская, что актриса, это без слов всем было понятно.

Мать на него тихо надавила, когда они вместе курили на лоджии: «С русской вон что вышло, любил, баловал Лизу, а сейчас страдает. Ты в каком месте эту измерил, что не русская. Не вижу я, ну, остячка, есть немного, так они же крещёные. Сам-то чалдон и она – наша, нормальная, сибирская, говорит лучше тебя, книги читает. Девка – огонь, так и наш – не пальцем деланный. Она Петю любит, заботливая, дай Бог им счастья». Дарья Михайловна говорила долго и много, за двоих, за него и за себя, так у них повелось. Отец молчал, а после чаю сказал Петру, что по зимнику надо успеть на Юконду, по-людски познакомиться с родителями и сродниками, на 8 Марта, к примеру, ехать, а летом туда дороги не будет и, опять же, гнус.