– Местные не думают и ничего не помнят из того, что им говорят. Они промышляют кто чем, это не война, просто жизнь такая одноразовая, однодневная, ухватил и сыт. Джип охотники не упустят, как раненого зверя. Убивать нас они не будут, нельзя, и на помощь не надейся, гостей здесь не любят. Ты их не увидишь и, если встретишь, то не узнаешь. Не дай Бог, мы заблудимся и замёрзнем, они нас найдут. Помнишь, ты спрашивал, так это – правда, которую помнить грешно.

– Тома, сказку про Бабу-ягу я помню. Вышло как вышло. Нарвались на хулиганов, промысел им в пургу не задался, а пострелять охота, вот и шмальнули. Не фантазируй, у меня запасной бак полный, бензина на обратную дорогу хватит. Из горла будешь…

– Буду, только немного, хотя нет, открой вино, оно сладкое, и сам выпей, мне нужна компания.

Пётр так разогнал печку, что уши у него покраснели. Он снял куртку, свитер и достал бутылку итальянского вермута.

– Тома, давай поженимся прямо сейчас, в американском храме, под вой пурги, по-чалдонски.

– Это романтично, в готическом стиле, я согласна. Мне надо привести себя в порядок, включи свет, хочу соответствовать, скинуть штаны, одеть колготки и туфли.

– Мне тоже надо руки помыть, – дверь открылась с трудом, её привалило снегом. «Всего полсуток дует», – подумал Пётр, на свежем ветру было хорошо, холодно, он стоял до тех пор, пока зубы не задрожали.

Пётр Михайлович надел пиджак, лицо его изменилось, стало важным и значительным, как у старшего командира на плацу. Из кармана он достал кольца в коробочках и, глядя в ветровое стекло, произнёс формулу:

– Венчается раб Божий Пётр рабе Божией Тамаре во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

– Венчается раба Божия Тамара рабу Божьему Петру во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь, – повторила Тамара.

Не глядя друг на друга, они прочитали формулу венчания три раза.

– И превратил Иисус воду в вино. И мы теперь не простая вода, а вино крепкое. Наливай, Тамара, чашу. – Пётр изложил суть библейских чтений на венчании. Тамара наполнила стакан вином, они выпили его до дна и обменялись кольцами. Поцеловались по обычаю раз, второй, третий. Пётр сказал: «Горько», – и началась свадьба.

От спиртных паров свет в салоне сделался мутным, как в бане. Петруха мыл ноги Тамары виски, наливал в ладонь и растирал ступни, каждый пальчик.

– Видишь, какие у меня прямые стройные ножки, это славянские ноги, самые красивые ноги. Надо не на лицо, надо на ножки смотреть под юбкой, меня в театр взяли за хорошие ножки. Национальный кадр с красивыми ногами. У меня папа Гера высокий, я на него похожа, у него ноги длинные-длинные, а мама коротышка. Коротышек не берут. Руки мне потри. У меня длинные руки, длинные пальцы и рот до ушей, я похожа на мультик, мультяшку. Мультяшка. Мультяшка.

– Спать пора, Мультяшка, иди спать, спать. – Пётр помог ей одеться, и уже сонную завернул в одеяло. Когда он выключил свет в салоне, стало лучше, уютнее, как на космической станции. За бортом тьма и ветер, а на станции горит приборная панель, урчит двигатель, гудит вентилятор. «Попали в пробку. К утру всё сладится. Джип откопаю, зимник найду. Завтра, всё будет завтра, ну и ну», – на этой ноте он успокоился. Дворники на ветровом стекле замёрзли. Ружьё было под рукой. Потихоньку, мелкими глотками Пётр Михайлович дожал бутылку виски и задремал в кресле. Ему снилась Лиза, её мягкое пухлое лицо с редкими веснушками. Он тянул её в море, она вырывалась. Он брызгал на неё водой, Лиза визжала и смеялась. Пётр очнулся, до рассвета оставалось ещё часов пять-шесть. Толмачёв одел комбинезон, куртку, шапочку, всю верхнюю одежду на себя на случай тревожного пробуждения и выхода из машины, поправил одеяла у Тамары и растянулся рядом.

Петру снилась дорога. Белый зимник двигался, налезал на него. Вокруг пусто, ни луны, ни звёзд. В свете фар суетились снежинки. Неожиданно зимник исчез. Он оказался в темноте, внутри танка. Корпус дрожал от разрывов, звенел от пуль и осколков. Машина стояла. Двигатель заглох. На дне танка он руками шарил, искал люк. Не мог найти, забыл, не мог вспомнить: где его экипаж. Пули барабанили по голове, по мозгам. Тело сжалось в ожидании взрыва. Сильно, очень сильно хотелось ссать. Больно было шевелиться. Удар снаряда в корпус танка бросил его на железную стену. Моча пошла, горячее тепло разлилось в штанах. Он летел спиной вниз, вокруг был молочный свет, такой густой, что его можно было трогать. Свет сгущался, превращался в липкий кисель. Пётр тонул, шевелил руками, ногами, пытался выплыть, вынырнуть на поверхность. Клей вязал его руки и ноги, отнимал силы. Он силился открыть рот, чтобы выдохнуть душивший его крик.

Тамаре снилась собачья упряжка. Она в санях стремительно катилась по насту. Снег комьями летел в лицо. Она держала младенца, маленького Диму. Крепко держала, боялась выронить. Сквозь собачий лай слышались бубенцы. За упряжкой гналась большая машина. Джип сверкал в солнечных лучах и тучах снега. Собачьей упряжкой управлял отец. Она видела его спину и ждала, что он повернётся, и она увидит лицо. Машина без водителя поравнялась с санками. Собаки испугались, сбились в кучу. Тамара упала. Дима потерялся, пропал. Она провалилась в снег и увидела круглый закрывающий свет живот. «Тужься, тужься». – Голос она слышала, но врачей не видела. Тома тужилась до слёз, сжимала глаза, кричала, но ребёнок не двигался. Неожиданно она проснулась в берлоге, возле медведя. В снежной яме было темно и светло одновременно. Она увидела искрящийся на солнце иней на стекле и поняла, что проснулась. Иней был внутри машины, на стёклах, на потолке. Громко стучали часы приборной панели, двигатель молчал. Тамара закричала громко и неистово: «Петя! Пётр!» – Голос её звучал тихо и слабо, это был голос умирающей женщины. Она увидела искажённое болью и страхом дикое лицо, выпученные от ужаса голубые глаза, белые от инея ресницы и брови. Тамара медленно понимала, что он мёртв, видела и не могла ничего сделать. Ног она не чувствовала, рука казалась ей чужой, уже твёрдой. Последний сон Тамары Михайловой был страшен. Она видела себя в роли Галатеи, финальную сцену, в которой прекрасная нимфа умирает и превращается в каменную статую. Актриса неглубоко и прерывисто дышала, слова уже не пытались вырваться звуком из её уст, слова читались на глазах и текли слезами: «Боже, за что ты так жесток к нам, мы не рабы, мы дети твои, дети, пожалей нас».

Ему завидовали мужчины. Его любили женщины. Деньги липли к рукам. Хорошая должность давала доход, добро получалось само собой, как еда на самобранке. Двухэтажная квартира, пара машин, пухлая жена, жилистая любовница, разнополые дети, богатый братик в Харькове… Роман имел достаточно. Таких героев обычно рисуют на плакатах. Он мог бы нести знамя, рекламировать капитализм, квартиры, кредиты и женские жуйки.

Харьковский братик хвалился деньгами, но с роднёй не делился. Роман не просил, но надеялся. Олежка обещал бизнес на Украине, намекал, что только сейчас развернулся по-крупному, завязался с немцами и ему нужен надёжный менеджер для рывка. Роман продал квартиру, раскидал активы по банкам и купил билеты в Харьков. С этого дня у него появились серые сны. Тёмные подъезды, лестничные клетки, коридоры и двери. Он искал выход. Дёргал ручки, они отваливались. Толкал двери. Пальцы, руки, ноги погружались в металл… Пройти сквозь дверь он мог, но уверенности, что возвращение гарантировано, не было.

Синее небо лезло в глаза. Роман отошёл в тень и позвонил братику, сообщил дату приезда. Олег ласково, по-малороссийски расспрашивал: какая погода, что Нина, Ося и Ася?! Потом, уже по-русски, прибавил: обстановка изменилась, нарисовались американцы, есть проблемы, короче, бизнес завис… Олег уговаривал не дёргаться, держать паузу, не моросить…