После смерти Анны всё было не так. Даже не горе сначала, а логистика: документы, похороны, органы опеки, вопросы, на которые надо отвечать быстро, не имея права развалиться. Я взял Соню к себе не потому, что был к этому готов. Просто больше было некому. И дальше жил по инструкции: покормить, отвезти, забрать, уложить, проверить, справиться, не дать никому увидеть, как на самом деле тяжело. На Лидиной кухне я впервые за долгие месяцы увидел, как ребёнок не просто существует рядом со мной, а живёт. Смеётся, задаёт вопросы, тянется к кошке, спорит со шпицем за карандаш.

Лида не делала ничего нарочитого. В этом и была её сила. Она не сюсюкала, не пыталась немедленно стать близкой, не изображала святую терпеливую женщину. Просто разговаривала с Соней как с человеком, а не с хрустальной трагедией на ножках. Иногда мягко, иногда с шуткой, иногда так серьёзно, что Соня распрямляла плечи и отвечала уже не шёпотом. И именно тогда я понял, насколько опасно мне это нравится.

Опасно не потому, что я не хотел женщины в доме. Хотел, наверное. Нормальной, тёплой жизни хотел ещё сильнее, чем признавался себе. Но когда однажды у тебя из-за системы забирают не только дело, но и право верить людям, ты начинаешь видеть угрозу даже в хорошем. Особенно в хорошем. Потому что привязаться к Лиде означало впустить её в то пространство, где уже давно было слишком много потерь. А впустить Соню к ней означало признать, что я не справляюсь один. Я и не справлялся, конечно. Просто не любил, когда это становилось очевидным.

— Вы всегда так смотрите, будто сейчас напишете на меня характеристику? — спросила Лида, не оборачиваясь. Она мыла кружки, но, как и все живые люди, прекрасно чувствовала взгляд спиной.

— Это профессиональное.

— Было профессиональное, — поправила она. — Я умею слышать прошедшее время в мужских голосах.

Я невольно усмехнулся. Её формулировки были слишком точными, чтобы оставаться безразличным. Соня в этот момент подняла рисунок и показала мне. На листе был дом, большое окно, чёрный кот, маленькая рыжая собака и три палки-люди. Одна высокая. Одна с волосами. Одна маленькая, в жёлтом.

— Это мы? — спросил я.

— Это двор, — серьёзно ответила Соня.

Лида взяла рисунок, посмотрела и замолчала на секунду. Я заметил, как в лице у неё что-то дрогнуло — быстро, едва заметно, будто она сама не ожидала, что простой детский домик попадёт куда-то прямо в середину груди. Потом она улыбнулась Соне и сказала:

— Очень приличный двор. Даже без тёти Тамары.

— А кто это? — спросила Соня.

Я видел, что Лида сейчас либо соврёт, либо скажет правду в своей манере. Конечно, она выбрала второе.

— Это наша местная система видеонаблюдения, — ответила она. — Только с пирогами и личным мнением по всем вопросам.

Соня засмеялась. Я тоже. И в этот момент снова поймал себя на том, что не хочу уходить. Хуже того — мне хотелось запомнить, как Лида стоит у раковины, как свет падает ей на щёку, как она, не замечая, поправляет чашки одним и тем же движением. Мне хотелось запомнить это как что-то своё. А это уже было началом той самой глупости, за которую потом всегда приходится платить.

Совместные походы в магазин с ребёнком и мужчиной я не планировала включать в свою жизнь, но жизнь, как обычно, не спрашивала. На следующий день Арсен встретил меня у арки двора с таким видом, будто случайность у них в семье уже считалась официальной формой приглашения. Соня держала его за руку, Кнопка рвалась вперёд на поводке, а у меня в голове на секунду возникла очень нехорошая по своей уютности картинка: будто мы идём не как трое случайных людей, а как кто-то ещё. Я тут же мысленно ударила себя этой картинкой по лбу.

— Нам в аптеку и за продуктами, — сказала я. — Если вы тоже туда, то это сговор.

— Нам тоже туда, — спокойно ответил Арсен.

— Прекрасно. Значит, вселенная всё-таки пьёт.

Мы пошли по улице, где вечерами пахло кофе, бензином и старой штукатуркой. Соня в этот раз была разговорчивее. Не как обычный ребёнок, конечно, но уже не тенью. Она рассказывала Кнопке, что у зайца есть имя — Фома, потому что он “сомневается”. Я на секунду даже остановилась, чтобы переварить уровень этого ребёнка. Арсен посмотрел на меня и, кажется, понял, что именно меня так впечатлило, потому что в уголке его рта мелькнуло то почти-выражение смеха, которое мне уже начинало нравиться слишком сильно.

В аптеке было жарко и пахло мятой, коробками и женским отчаянием. Я брала мазь для котёнка, детские пластыри “на всякий случай” и витамины, потому что тревожные люди всегда покупают витамины так, будто это моральная компенсация за недосып. Арсен молча выбирал детский шампунь, пасту и что-то от кашля. Вид у него при этом был такой серьёзный, словно он изучал материалы дела, а не состав пены для ванны. Соня стояла между нами, рассматривая витрину с резинками для волос.

— Какие тебе нравятся? — спросила я.

Она посмотрела сначала на меня, потом на Арсена, будто просила разрешения хотеть.

— Жёлтые, — сказала наконец.

— Логично, — кивнула я. — Ты верна бренду.

Арсен перевёл взгляд на резинки, потом на меня, потом просто молча положил упаковку в корзину. И от этого какого-то нелепо простого жеста мне опять стало не по себе. Потому что надёжность редко выглядит красиво. Она выглядит вот так: мужчина без лишних слов замечает, что нравится ребёнку, и покупает это, как будто так и должно быть. А я, дура, слишком долго жила с человеком, который даже такие вещи умудрялся превращать в одолжение.

На кассе Кнопка, как обычно, решила, что торговый зал недостаточно ценит её личность, и облаяла пластиковую фигуру кошки. Соня засмеялась уже в открытую, я пыталась извиняться перед фармацевтом, а Арсен вдруг взял шпица на руки так спокойно и уверенно, будто всю жизнь носил чужих нервных собак. Кнопка сначала оскорбилась, потом устроилась у него под локтем, как продажная шкура. Я уставилась на них так, будто меня только что предали на государственном уровне.

— Этого я ей не прощу, — сказала я.

— Она просто тонко чувствует людей, — ответил Арсен.

— Нет, она просто карьеристка.

После аптеки мы пошли в продуктовый. Там уже я тащила корзину, Соня выбирала яблоки “не грустные”, а Арсен спорил со мной у полки с макаронами, можно ли считать лапшу в форме зверей полноценным ужином. Оказалось, можно, если тебе шесть лет, у тебя жёлтые резинки в кармане и ты умеешь смотреть на взрослых так, что они сдаются. В какой-то момент я поймала своё отражение в стеклянной витрине. Женщина с корзиной, ребёнок рядом, мужчина чуть позади, собака на поводке, обычный магазинный свет и обычная сцена. От этой обычности меня прошило током.

Потому что именно так выглядит всё, по чему я, видимо, всё ещё тайно скучала. Не свадьбы, не кольца, не вечные обещания. А вот это: втроём выбирать яблоки и спорить о лапше в форме динозавров. Я слишком резко отвернулась к полке с крупами, и Арсен это заметил.

— Что? — спросил он тихо.

— Ничего, — ответила я слишком быстро. — Просто ненавижу супермаркеты. Они всегда делают вид, что у людей нормальная жизнь.

Он не стал спорить. Только посмотрел так внимательно, что мне пришлось делать вид, будто я очень занята чтением состава гречки. В такие моменты я особенно остро чувствовала: он видит больше, чем говорит. А это было и опасно, и почему-то почти приятно.

Первый почти-поцелуй случился совершенно не романтично. Что, возможно, и спасло мне остатки душевного равновесия. Если бы всё произошло красиво — под дождём, при луне, после какого-нибудь глубокого разговора о потерях, — я, наверное, вообще сбежала бы в монастырь. Но вышло по-другому. Старый дом, поздний вечер, пакет с продуктами, запах мокрого асфальта и женщина, которая стояла у своей двери, перебирая ключи так нервно, будто дверь была не дверью, а моральным экзаменом.

Мы возвращались из магазина уже затемно. Соня уснула у меня на руках по дороге домой, и Лида, неожиданно не споря, просто открыла передо мной дверь подъезда и пошла рядом молча. Это молчание было не тяжёлым. Скорее из тех, что бывают у людей после длинного дня, когда лишние слова уже не нужны. На её этаже я остановился, потому что пакеты она держала неудобно, Кнопка путалась в поводке, а Платон, видимо, уже морально готовил нам всем приговор из окна.