Соня проснулась заметно лучше. Температура спала ночью, щеки уже не горели, глаза были яснее. Она сидела на ковре и раскладывала карандаши по цветам, а потом вдруг спросила:

— А мы пойдём к собаке?

Я стоял у плиты с тостами в руке и несколько секунд молчал. У детей есть удивительная способность одним простым вопросом вытащить наружу всё, что взрослый старательно заталкивал обратно. “К собаке” в её исполнении значило не только Кнопку. Это значило к теплу, к чужой кухне, к женщине, которая не задавала страшных вопросов и умела делать голос мягче в нужный момент. Значило туда, где вчера вечером на пару часов стало легче.

— Если пригласят, — сказал я.

Соня серьёзно кивнула, словно правила жизни именно так и работали. Пригласят — идём. Не пригласят — ждём. Я смотрел на неё и думал, что она справляется слишком взросло. От этого хотелось материться, но при ребёнке это постепенно приходилось делать мысленно. Мы вышли во двор ближе к обеду. На улице было прохладно, с той серой городской погодой, когда небо висит низко и дома кажутся старше, чем есть на самом деле.

Лида появилась почти сразу, будто этот двор действительно жил по законам театральной постановки. Она выходила из подъезда в длинном тёмном пальто, с сумкой через плечо и выражением лица человека, который спал мало, но миру это прощать не собирается. Следом, как рыжая пуля с комплексом мессии, вылетела Кнопка. Увидев Соню, шпиц замер, тряхнул головой и неожиданно для собственной биографии не стал лаять. Просто подбежал ближе, понюхал воздух и сел.

— Ого, — сказала Лида. — Это уже личностный рост.

Соня улыбнулась. Потом очень осторожно присела на корточки и протянула руку. Кнопка, конечно, была тварью недоверчивой, но в детях разбиралась лучше некоторых взрослых. Она понюхала пальцы и милостиво позволила себя погладить. В этот момент Лида посмотрела на меня поверх собачьей головы, и во взгляде её было что-то вроде удивлённого одобрения. Как будто я сдал экзамен, о котором не знал.

— В аптеку иду, — сказала она. — У котёнка закончилась мазь. И корм закончился у всех сразу, будто они там договорились.

— Мы можем сходить с вами? — спросила Соня тихо.

Лида перевела взгляд на девочку. Потом на меня. Я уже собирался сказать, что не надо, не стоит навязываться, мы справимся сами, но Соня смотрела на соседку снизу с той осторожной надеждой, на которую у взрослых обычно уже не хватает сил. И я снова не успел выбрать свою гордость.

— Если вы не против, — сказал я.

— Я против только людей, которые в магазине берут тележку и бросают её посреди прохода, — отозвалась Лида. — Всё остальное обсуждаемо.

Мы пошли втроём, если не считать Кнопку, которая вела себя так, будто это она нас выгуливает. Старый район в будний день пах выпечкой, сырой плиткой и чем-то осенним, хотя до осени было ещё далеко. Соня держалась между нами и время от времени поглядывала то на меня, то на Лиду, словно сверяла, действительно ли мы оба никуда не денемся. Я чувствовал рядом Лидино присутствие слишком остро. Не физически даже, а каким-то внутренним фоном: её голос, ирония, запах кофе и книги, тепло её локтя, когда мы один раз почти столкнулись у витрины.

У магазина Соня вдруг отпустила мою руку и взяла Лиду за пальцы. Просто так. Без предупреждения. Я увидел, как Лида замерла на долю секунды, а потом очень естественно сжала маленькую ладонь в ответ. Что-то в груди среагировало на это так резко, будто кто-то нажал на живой нерв. Это было слишком быстро, слишком близко и слишком правильно одновременно. Я понял, что именно в такие моменты люди и начинают проваливаться. Не в поцелуях. Не в признаниях. А в том, как ребёнок вдруг выбирает рядом стоящую женщину, будто доверяет ей уже больше, чем должен.

Когда мы возвращались домой с пакетами, Кнопка тянула поводок, Соня несла маленький пакет с соком как сокровище, а Лида рассказывала о том, как однажды переводила роман, где героиня двадцать страниц мыла чашку, чтобы показать глубину одиночества. Я слушал её и вдруг с пугающей ясностью осознал: я жду, когда она говорит. Жду её язвительности, её смешных формулировок, даже её раздражения. И именно поэтому мне следовало начать держаться от неё ещё дальше. Конечно, я уже понимал, что поздно.

Первой в гости пришла не я к ним, а Соня ко мне. Если быть точной, формально она пришла “посмотреть на кота”, но даже Кнопка понимала, что это дипломатическая формулировка. Днём в дверь тихо позвонили, и я, открыв, увидела на пороге девочку с зайцем, Арсена за её плечом и то выражение в его глазах, когда мужчина одновременно не хочет навязываться и уже проиграл ребёнку внутренний спор. Соня стояла в своей синей кофте и серьёзно сжимала ручку зайца, будто выступала на переговорах между государствами.

— Она хотела… — начал Арсен.

— Посмотреть на кота, — закончила за него я. — Ну конечно. Входите, делегация.

Соня сразу посмотрела вглубь квартиры, но не побежала вперёд, как обычный ребёнок. Она вообще двигалась так, будто всё время спрашивала у мира разрешение быть. Это бесило меня сильнее, чем должно. Дети не должны уметь так исчезать. Кнопка, завидев знакомые лица, сначала раскричалась для приличия, потом принялась изображать хозяйку территории. Платон вышел в коридор с тем своим медленным достоинством, из-за которого любой новый человек сразу начинал чувствовать себя недостойным.

— Вот, — сказала я. — Это Платон. Он считает, что человечество не оправдало его ожиданий.

Соня присела и очень осторожно протянула руку. Платон понюхал её пальцы с таким видом, будто проверял документы, потом неожиданно ткнулся мордой в ладонь и позволил себя погладить. Я уставилась на собственного кота так, словно он только что заговорил латынью. Кнопка, видимо, сочтя всеобщее умиление изменой, начала возмущённо носиться по комнате. Арсен прислонился к косяку и смотрел на эту картину молча, но я видела, как у него отпускает лицо.

Мы оказались на кухне почти естественно. Я поставила чай, достала печенье, потом нашла яблоки, потом обнаружила, что веду себя так, будто гости для меня — нормальное явление, а не социальное потрясение. Соня сидела за столом и рисовала на обороте старого черновика дом с кривой крышей, кошкой на окне и собакой размером с лошадь. Я смотрела на рисунок и тихо улыбалась. Арсен, кажется, тоже. И в этом было что-то очень домашнее, опасное своей простотой.

— У вас уютно, — сказал он вдруг.

Я подняла голову. Такие мужчины не делают пустых комплиментов. Если говорят, то потому, что правда заметили. На секунду я даже не нашлась с ответом, что со мной бывало крайне редко.

— Это потому, что света много, — сказала я наконец. — И бардак художественный, а не клинический.

— Нет, — спокойно возразил он. — Не поэтому.

Он не стал пояснять. И слава богу. Потому что если бы стал, я, возможно, сказала бы какую-нибудь глупость. Соня тем временем дорисовала солнце в углу листа, а потом совершенно буднично спросила:

— А можно мы ещё придём?

В комнате стало очень тихо. Даже Кнопка перестала шуршать когтями по полу. Я увидела, как Арсен чуть напрягся, будто уже готов был одёрнуть, извиниться, свернуть всё обратно в правильную взрослую дистанцию. Но Соня смотрела на меня так открыто и осторожно одновременно, что никакая моя внутренняя паника уже не имела значения.

— Можно, — сказала я. — Но только если будете приносить новости и не воровать у кота репутацию.

Соня кивнула, приняв условия всерьёз. Арсен посмотрел на меня долго, как будто за это одно короткое “можно” я сделала что-то большое. Мне тут же захотелось отшутиться, сбить пафос, обесценить момент, потому что всё хорошее всегда казалось подозрительным. Но вместо этого я просто налила ему ещё чаю и спросила, не хочет ли он сахара. Это, видимо, и было моей формой признания, что мне хорошо, когда они здесь.

Я наблюдал за тем, как Соня сидит у Лиды на кухне, и чувствовал себя человеком, который слишком долго жил в темноте, чтобы спокойно отнестись к включённому свету. Ничего особенного не происходило: ребёнок рисовал, собака шуршала по полу, кот демонстративно лежал у батареи, Лида искала в ящике цветные карандаши и ругалась вполголоса на собственную систему хранения. Обычная бытовая сцена. Именно поэтому она и била так сильно.