Я продержался до вечера. Потом встретил Лиду в подъезде. Она поднималась с пакетами, волосы были собраны кое-как, под глазами — усталость, на губах — та самая линия, которая появляется у неё, когда она внутренне уже готовится либо смеяться, либо убивать. Увидев меня, она на секунду замерла. И в этой одной секунде было всё: вчерашний дождь, пол, тумбочка, её дыхание у моего рта.

— Привет, — сказала Лида. Слишком ровно.

— Привет.

Я взял у неё один пакет прежде, чем она успела возразить. Она, конечно, всё равно возразила.

— Не надо.

— Уже взял.

— Очень авторитарно.

— Есть такое.

Мы дошли до её двери в странном напряжении, когда оба всё понимают, но никто не хочет делать первый шаг вслух. Я поставил пакет на пол и должен был уйти. Просто развернуться, кивнуть, исчезнуть на свой этаж. Вместо этого сказал то, что говорил себе весь день и уже успел возненавидеть:

— Нам лучше немного притормозить.

Лида посмотрела на меня так тихо, что стало не по себе сразу. Не злость. Не обида. Хуже. Очень внимательное, очень взрослое разочарование.

— “Нам”? — переспросила она. — Или тебе?

Я сжал челюсть. Конечно, она сразу попала в суть. С ней невозможно было спрятаться за множественное число.

— Мне, — сказал я. — Но и тебе тоже было бы лучше.

Вот теперь в её лице появилось то, чего я и боялся. Холод. Тот самый, которым люди прикрывают неравнодушие, когда им больно, но унижаться они не собираются.

— Господи, — тихо сказала Лида. — Какая классика.

— Это не то, что ты думаешь.

— Нет? Мужчина целует женщину, потом решает за неё, что ей будет полезнее держаться подальше. Прямо редкий сюжет, нигде не было.

Я хотел объяснить. Правда хотел. Что дело не в ней, что с ней как раз слишком всё понятно, что именно поэтому и надо остановиться. Что я не умею быть “просто мужчиной”, не умею входить в чью-то жизнь без хвоста из прошлого, не умею обещать безопасность, которую не контролирую. Но любые слова в этот момент звучали бы именно так, как обычно и звучат мужские отступления: благородно, логично и предательски.

— Лида…

— Не надо, — перебила она. — Только, пожалуйста, не рассказывай мне сейчас, как ты всё это делаешь ради моего блага. Меня от этой формулировки уже физически мутит.

Она подняла пакет, открыла дверь и вошла в квартиру, не хлопнув ею мне в лицо только потому, что была слишком хорошо воспитана для такой слабой мести. Я остался на площадке один. Стоял и понимал, что всё сделал правильно. И что от этого почему-то только хуже.

Я держалась ровно полтора дня. Это, между прочим, неплохой результат, если учитывать, что у меня есть работа из дома, слишком хорошая память и квартира в старом доме, где шаги нужного мужчины слышны так, будто вселенная специально издевается. Полтора дня я вела себя как зрелая, ироничная женщина, которой тридцать два, а не семнадцать. Работала, гуляла с Кнопкой, кормила Платона, редактировала перевод и не поднимала голову каждый раз, когда скрипела лестница. Ну, почти не поднимала.

На второй вечер меня окончательно добил редактор. Он прислал правки к сцене признания с комментарием: “Мало внутреннего конфликта, добавьте ощущение, что герой сам себя боится”. Я уставилась на экран и вслух сказала: “Уже добавила. Живу в этом”. Кнопка залаяла на батарею, Платон осуждающе моргнул, а я поняла, что если прямо сейчас не выйду из квартиры, то либо начну пить вино в одиночку, либо напишу Арсену что-нибудь унизительно честное.

Я выбрала прогулку. Во двор уже опускались сумерки, окна загорались одно за другим, где-то сверху пахло жареным луком и чужой семейной жизнью. Тамара Ильинична сидела у подъезда на скамейке с видом женщины, которая не вмешивается только потому, что ей пока не дали повод. Я уже почти прошла мимо, когда она вдруг сказала:

— Если мужчина тебе нравится, это ещё не значит, что он умный.

Я остановилась так резко, что Кнопка чуть не врезалась мне в щиколотку.

— Вы что, читаете мысли?

— Нет, — ответила Тамара Ильинична. — Просто у тебя лицо как у женщины, которая одновременно хочет плакать и кого-нибудь придушить. Это, Лида, всегда про чувства.

Я села рядом прежде, чем успела вспомнить о достоинстве. Иногда единственный плюс старых соседок в том, что им уже нечего терять, а значит, они говорят то, от чего другие деликатно отводят глаза.

— Он сказал, что нам лучше притормозить, — произнесла я, глядя прямо перед собой.

Тамара Ильинична хмыкнула так выразительно, будто это был не человеческий поступок, а новый вид грибка.

— Конечно. Мужчины, которые по-настоящему влипают, первым делом начинают изображать МЧС.

Я невольно фыркнула.

— Удивительно точный диагноз.

— Я литературу сорок лет преподавала. Там все они одинаковые: либо уходят в степь страдать, либо лезут под пули, либо сначала одно, потом другое.

— Он не литературный герой.

— Тем хуже. У литературных хоть есть редактор.

Я рассмеялась — зло, устало, но всё же рассмеялась. И от этого сразу стало чуть легче дышать. Может быть, правда была в том, что я слишком давно жила в состоянии настороженной автономии и теперь любое сильное чувство воспринимала как почти болезнь. Может быть, Арсен тоже. Только мужчины, в отличие от нас, чаще лечат такое дистанцией.

На лестнице мы столкнулись через час. Буквально. Я поднималась с пакетиком еды для котёнка, он спускался, видимо, выбросить мусор. На мгновение мы оказались так близко, что я почувствовала знакомый запах его куртки и тут же возненавидела собственное тело за то, как быстро оно всё помнит.

— Привет, — сказал Арсен.

— Какая неожиданная смелость, — ответила я.

Он вздохнул очень тихо. Не раздражённо. Скорее устало. И это, конечно, пробивало хуже любого спора.

— Лида, я…

— Нет, — сказала я спокойно. — Не надо. Если ты пришёл ещё раз красиво отступать, лучше сразу вынеси мусор и иди дальше. Я уже поняла концепцию.

Он смотрел на меня несколько секунд, не двигаясь. И я вдруг увидела, как сильно ему самому не нравится то, что он сделал. Это было очень невовремя. Потому что злиться на чужую трусость легче, когда она выглядит самодовольно. А когда она выглядит как реальная внутренняя борьба — сложнее. Значительно.

— Я не хочу отступать, — сказал он наконец.

— Тогда почему стоишь именно там?

Он ничего не ответил. И в этой паузе было больше правды, чем мне хотелось. Я обошла его первой. Не потому, что выиграла. А потому, что если бы осталась ещё на минуту, то либо поцеловала бы его снова, либо расплакалась. Ни то, ни другое не входило в мой план на достойную взрослую жизнь.

Иногда ребёнок произносит одну простую фразу — и вся твоя сложная взрослая система самозащиты летит к чёрту. У Сони это получилось в субботу утром, когда я искал её второй носок, кипятил кашу и мысленно одновременно ругался с Воронцовым, Лидой и самим собой. Соня сидела на стуле, обнимала кружку с какао и смотрела куда-то мимо меня. Потом вдруг спросила:

— Лида на нас обиделась?

Я замер с носком в руке.

— Почему ты так думаешь?

Соня пожала плечами. Не глядя на меня, очень тихо сказала:

— Она теперь улыбается только ртом.

В такие моменты особенно остро понимаешь, насколько дети видят больше, чем им полагается по возрасту. Я сел напротив неё, забыв про кашу, про носок, про всё. Шесть лет. Шесть. А она уже умеет различать настоящую улыбку и ту, которой взрослые прикрывают боль, чтобы никому не мешать.

— Это не из-за тебя, — сказал я.

— Я знаю, — ответила Соня. — Из-за тебя.

Мне захотелось засмеяться от безысходности. Или выйти во двор и постоять под дождём, хотя дождя не было. Или позвонить Анне и спросить, что делать, если твоя племянница эмоционально умнее тебя. Вместо этого я посмотрел на Соню и понял, что врать дальше уже не выйдет даже ради красивой мужской концепции “я лучше знаю, как всех защитить”.