Соня выпила сироп без слёз. Просто поморщилась и запила водой. Лида похвалила её так буднично, будто они были знакомы сто лет, и у меня внутри что-то неприятно кольнуло. Не ревность, нет. Что-то хуже. Осознание, насколько быстро ребёнок откликается на нормальную тёплую женскую интонацию, когда в последние месяцы вокруг него были только я, врачи, воспитатели и люди в чёрном на похоронах. Я отвернулся к окну, чтобы не дать лицу выдать лишнее.

— Вы обычно так смотрите на всех, кому помогаете? — спросила Лида, не оборачиваясь.

— Как?

— Как будто сейчас поблагодарите, заплатите и уйдёте на допрос.

Я чуть усмехнулся. Не потому, что мне стало весело, а потому, что в точку. Она повернулась ко мне, прислонившись бедром к столешнице. Волосы собраны кое-как, рукав свитера закатан, на щеке едва заметный след от, кажется, сна на подушке. И при этом смотрит так, будто ей нечего терять в споре. Такие женщины всегда опаснее тех, кто старается понравиться.

— Привычка, — сказал я.

— Плохая.

— Согласен.

Она подняла бровь, явно не ожидая, что спор закончится так быстро. Соня тем временем устроилась на кухонном диванчике с зайцем и шпицем. Кнопка сначала изображала моральный протест против вторжения, но в итоге всё равно улеглась у детских ног. Видимо, даже в её маленьком рыжем черепе работал какой-то инстинкт стаи. Я смотрел на это и чувствовал, как напряжение последних недель чуть-чуть отпускает. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы стало страшно.

— Вы врач? — спросил я.

— Нет, переводчица, — ответила Лида. — Но тревожная. У тревожных дома обычно есть всё: градусник, бинт, пластырь, валерьянка, запас гречки и план эвакуации в голове.

— Полезный набор.

— Сомнительно, но иногда да.

Она говорила легко, почти шутя, но я всё равно слышал под этим нечто знакомое. Люди с такой интонацией обычно не просто нервные. Обычно они долго жили рядом с кем-то, кто научил их быть всё время готовыми. Я поймал себя на том, что пытаюсь считывать её, как свидетеля: темп речи, паузы, готовность отшутиться там, где больно. Это тоже была плохая привычка.

Телефон в кармане завибрировал. Имя на экране мне не понравилось ещё до того, как я прочитал сообщение. Воронцов. “Надо поговорить. Это не ждёт”. Я убрал телефон обратно, не открывая, и почувствовал, как старое раздражение возвращается под рёбра. Даже здесь, на чужой тёплой кухне, рядом с больным ребёнком, прошлое всё равно умудрялось просунуть руку в дверь.

— У вас всё нормально? — спросила Лида неожиданно тихо.

Я поднял на неё взгляд. Она не лезла, не допрашивала, просто заметила. Люди редко замечают по-настоящему. Обычно им достаточно, чтобы ты держал лицо. Я почти автоматически хотел ответить “да”, как делал всегда. Но Соня на диванчике во сне шевельнула рукой, и Кнопка придвинулась ближе к её ногам.

— Не очень, — сказал я честно.

Лида кивнула так, будто это был нормальный, достаточный ответ. Без жалости, без неловкости, без попытки немедленно залезть глубже. И почему-то именно это стало первым моментом за долгое время, когда мне захотелось остаться здесь ещё на десять минут дольше, чем нужно.

Когда у человека в доме появляется ребёнок с температурой, кухня автоматически перестаёт быть просто кухней. Она становится штабом, лазаретом, местом принятия решений и точкой, где все вдруг говорят тише. Я давно не была в такой тишине с кем-то ещё. Не пустой, не неловкой, а осторожной. Соня уснула на моём маленьком диванчике, прижав к себе зайца, Кнопка улеглась в ногах, будто всегда считала себя детской нянькой, а Арсен сидел напротив с кружкой остывшего чая и выглядел так, будто понятия не имеет, куда девать собственную усталость.

Я смотрела на него украдкой, потому что в лоб — это уже было бы как-то слишком. Ночью он казался просто опасным. Утром — просто мрачным. Сейчас стало ясно, что он ещё и измотан до какой-то внутренней серости. Не той, которую видно всем, а той, что копится у глаз, в движении плеч, в привычке держать спину так, словно никто не должен заметить, что она давно ноет. Такие мужчины мне не нравились особенно сильно, потому что я слишком хорошо знала, как легко спутать чужую закрытость с надёжностью.

— Ей нужно поспать, — сказала я тихо. — Если через час температура не начнёт падать, поедем в приёмный.

Он кивнул. Очень серьёзно, как будто я говорила о чём-то намного большем, чем детская температура.

— Я сам повезу.

— Я и не собиралась рулить вашей жизнью, — отозвалась я.

— Пока нет, — сказал он.

Вот теперь я на него посмотрела прямо. Арсен сидел, сцепив пальцы на кружке, и на секунду в его лице мелькнуло что-то почти похожее на юмор. Не улыбка даже, а её тень. Я фыркнула прежде, чем успела сохранить достоинство. Видимо, усталость действовала на нас обоих одинаково разрушительно.

— У вас редкий талант, — сказала я. — Звучать так, будто это одновременно шутка и предупреждение.

— А у вас — так, будто вас всё раздражает, но вы всё равно поможете.

— Это не талант. Это женская социализация и плохой жизненный опыт.

Он замолчал. Я тут же мысленно пнула себя. Великолепно, Лида. Отличная идея — бросаться фразами про плохой опыт перед мужчиной, которого ты знаешь сутки. Но Арсен не стал делать вид, что ничего не услышал, и не полез с вопросами, чего я терпеть не могла. Просто посмотрел на меня так внимательно, что захотелось либо отвернуться, либо сказать что-нибудь ещё честнее.

Тишину спасла Тамара Ильинична. Вернее, чуть не угробила, как всегда. В дверь осторожно постучали, а потом, не дожидаясь ответа, из коридора донеслось громкое шипение:

— Лидочка, я знаю, что ты дома. И знаю, что у тебя мужчина.

Я закрыла глаза. Арсен медленно поднял бровь. Кнопка тут же вскочила и заорала, потому что драматургия должна быть полной. Я вышла в коридор и приоткрыла дверь на длину собственного терпения. Тамара Ильинична стояла на площадке с тарелкой сырников и лицом человека, который ни капли не стесняется собственной любознательности.

— Там ребёнок спит, — прошипела я.

— Вот и прекрасно, — шёпотом, который было слышно на два этажа вниз, ответила она. — Я принесла сырники. Для ребёнка. И для мужчины, он у тебя больно бледный.

— Он не у меня.

— Лида, не начинай, я старая, но не слепая.

Я уставилась на неё так, как, по идее, должны были увядать цветы. Не сработало. Тамара Ильинична сунула мне тарелку, вытянула шею и, разумеется, увидела Арсена через моё плечо. Судя по тому, как одобрительно изменилось её лицо, всё. Конец. Двор принял нового героя.

— Добрый день, молодой человек, — сказала она с той интонацией, которой обычно объявляют начало семейной саги.

— Добрый, — отозвался Арсен очень спокойно.

Я захлопнула дверь раньше, чем сюжет начал обрастать ветками. Вернувшись на кухню, поставила тарелку на стол и проворчала:

— Всё. Вас уже внесли в местную мифологию.

— Это плохо?

— Это неисправимо.

Он посмотрел на сырники, потом на меня. И вдруг произнёс с таким серьёзным лицом, будто обсуждал операцию:

— Тогда ешьте вы первой. Я должен понимать, можно ли доверять этим людям.

Я рассмеялась в голос. Быстро прикрыла рот рукой, потому что Соня шевельнулась во сне, но было уже поздно: напряжение лопнуло. И в эту самую секунду я поняла, что пропала не окончательно, конечно, но уже начала. Потому что мне нравилось смеяться рядом с ним.

Я не планировал возвращаться к ней на следующий день. И через день тоже. Вообще правильнее было свести общение к вежливому минимуму: здороваться на лестнице, раз в месяц ругаться из-за шума, если возникнет повод, и не впускать ни её, ни себя глубже. Так было бы проще. Привязанности не случаются там, где люди держат дистанцию. Я это знал лучше многих и именно поэтому утром всё равно поймал себя на том, что прислушиваюсь, хлопнет ли у неё дверь.