Воронцов ответил со второго звонка. Голос у него был сонный, недовольный и сразу же настороженный, когда услышал моё имя.

— Что случилось?

— За домом смотрят.

Пауза. На том конце он не задал ни одного лишнего вопроса. И именно поэтому я до сих пор иногда ему верил, хотя с доверием к бывшим коллегам у меня давно было сложно.

— Ты уверен?

— Да.

— Рядом ребёнок?

— Да.

Он выругался сквозь зубы. Потом быстро сказал, что проверит по своим каналам, перезвонит и чтобы я пока никого не отпускал одного. Отличный совет. Особенно для человека, у которого соседка снизу работает из дома, но периодически считает, что сама себе охрана. Я убрал телефон в карман и вдруг очень ясно понял: всё зашло дальше, чем я рассчитывал. Не когда-то там, в прошлом деле. Сейчас. Здесь. Во дворе, где Кнопка облаивает голубей, а Тамара Ильинична сушит полотенца на общем балконе.

Подниматься к себе было трудно. Не физически. Внутри. Потому что каждый шаг к квартире с Соней и каждый взгляд в сторону двери Лиды теперь уже автоматически включал не только чувства, но и план защиты. Это было отвратительно. Я слишком хорошо знал, как подобные истории ломают обычную жизнь: сначала осторожность, потом ограничения, потом вечное “не выходи одна”, “не открывай”, “не говори никому”. А я именно этого и не хотел приносить им в дом.

Соня была у Лиды. Они вместе делали что-то из пластилина, и из кухни доносились голоса, слишком тёплые и домашние для моего нынешнего состояния. Я остановился в дверях и на секунду просто посмотрел. Лида сидела за столом, опустив голову, волосы упали на лицо, пальцы были перепачканы зелёным пластилином. Соня что-то горячо объясняла Кнопке, которая, видимо, тоже считалась полноправным участником творческого процесса. И в этот момент я особенно остро понял, что именно поставил под удар.

— Ты где был? — спросила Лида, подняв глаза.

— Во дворе.

Она сразу заметила, что со мной что-то не так. В этом была её проблема и моё спасение одновременно: слишком внимательная. Слишком живая к чужой перемене в воздухе.

— Что случилось? — спросила уже тише.

Я не хотел говорить при Соне. Не хотел впускать тревогу в эту кухню раньше времени. Но и врать тоже не мог.

— Потом, — сказал я.

Лида кивнула. Без капризов, без обиды, просто приняла. Это тоже резало по живому. Потому что чем больше она доверяла, тем отчётливее я понимал масштаб того, что могу испортить. И всё же именно тогда окончательно решил: если придётся снова отталкивать её ради безопасности, на этот раз я хотя бы сначала скажу правду. Не отступление. Не благородную ложь. Правду. Потому что она заслуживала именно этого, даже если в итоге возненавидит меня.

Когда неприятности хотят зайти к тебе в дом, они редко стучатся в лоб. Обычно они сначала заходят с той стороны, где больно, но вроде бы ещё “не катастрофа”. В моём случае этой стороной оказалась работа. Днём мне позвонил редактор и каким-то слишком осторожным голосом спросил, не хочу ли я “на время сократить публичность”. Я сначала даже не поняла, что он имеет в виду. Потом выяснилось, что на издательскую почту пришло письмо. Без подписи. Вежливое до тошноты. Что-то вроде “у вашей переводчицы не лучшие связи, подумайте о репутации”.

Я стояла посреди комнаты с телефоном в руке и чувствовала, как внутри поднимается уже не просто тревога, а бешенство. Вот оно. Самое мерзкое. Не открытая угроза, не прямой удар. А этот аккуратный, чистый, приличный способ поставить под сомнение тебя саму. Как Глеб, только в другой упаковке. Меня затрясло так сильно, что Кнопка подбежала и начала лаять на телефон, словно решила, что может загрызть источник зла в пластике.

Я позвонила Арсену сразу. Без гордости, без “сама справлюсь”, без желания казаться спокойнее, чем есть. Когда ты уже стоишь на старом ковре собственной ярости, притворяться собранной женщиной поздно.

— У меня письмо в издательство, — сказала я вместо приветствия. — От кого-то, кто считает, что у меня плохие связи.

На том конце повисла короткая тишина. Не растерянная. Очень опасная.

— Я сейчас приду.

Он пришёл через три минуты. Не позвонил в дверь, а постучал коротко, точно. Я открыла, и Арсен, едва войдя, уже выглядел как человек, у которого весь внутренний мир сузился до очень конкретной задачи. Мне следовало бы от этого ещё больше испугаться. Но я, к собственному стыду, почувствовала почти облегчение. Потому что кто-то наконец злился вместе со мной, а не пытался объяснить, что всё это “не стоит так принимать близко к сердцу”.

Я пересказала разговор с редактором, потом показала пересланное письмо. Арсен прочитал молча. Лицо у него стало таким, что даже Кнопка перестала рычать и села. В комнате как будто упала температура.

— Это они, — сказал он.

— Кто — они?

Он поднял глаза. Вот теперь врать он не собирался.

— Люди из прошлого дела. Им надо показать, что они могут подойти ближе. Не напрямую пока. Через работу, через нервную систему, через ощущение, что тебя уже видят.

Я сглотнула. Всё это и так было страшно. Но когда страх получает чёткое имя, он становится ещё и унизительно реальным.

— То есть это из-за тебя, — сказала я. Не обвиняя. Просто вслух.

Арсен закрыл глаза на секунду. А потом выдохнул так, будто именно этого и ждал с самого начала.

— Да.

Честность ударила сильнее, чем если бы он начал изворачиваться. Но именно потому, что он не врал, я не смогла на него накинуться. Хотелось. Очень. Но где-то глубже злости уже сидело понимание: он не принёс это ко мне специально. Просто беда иногда приходит вместе с человеком, даже если человек сам изо всех сил пытается оставить её у входа.

Хуже стало через час, когда в дверь позвонили. Я дёрнулась так, будто выстрелили. Арсен встал мгновенно. На пороге стоял Глеб. Конечно. Конечно, именно сегодня мир решил достать все инструменты сразу. Он выглядел встревоженным, почти обеспокоенным, и если бы я не знала его так хорошо, могла бы даже поверить.

— Лида, мне звонили из издательства, — сказал он. — Спросили, всё ли у тебя в порядке. Что у тебя происходит?

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается уже не страх, а чистая ненависть. Потому что да, вот так оно и работает. Как только женщина начинает хоть как-то вылезать из своей раны, рядом обязательно появляется мужчина из прошлого с видом спасателя.

— Уезжай, — сказала я очень тихо.

— Я же помочь хочу.

— Ты не помогаешь. Ты нюхаешь кровь.

Он вздрогнул, будто я дала пощёчину. За моим плечом встал Арсен. Молча. И от этого Глеб сразу стал меньше, уже, мельче. Я видела это даже физически.

— Лида, — начал он снова, — ты не понимаешь, с кем связалась.

Тут я наконец сорвалась. Не на слёзы. На голос. На тот самый тон, который всегда сидел во мне, но раньше не имел права выйти.

— Нет, это ты не понимаешь. Я уже однажды жила рядом с человеком, который делал вид, что знает, как мне лучше. И знаешь что? Хватит. Если тебе вдруг стало интересно моё благополучие, поздно. Иди спасай кого-нибудь, кто ещё не видел тебя без маски.

Я захлопнула дверь прямо у него перед носом. Уже потом, когда в квартире стало тихо, поняла, что руки дрожат так сильно, что я едва держу ручку. Арсен стоял рядом и не трогал меня. Только был. И именно от этого меня чуть не разнесло окончательно.

После письма и появления её бывшего стало окончательно ясно: времени на красивую неопределённость не осталось. Мне нужно было либо быстро и жёстко выстраивать защиту, либо снова делать то, что я умею хуже всего — вовлекать близких в опасность, надеясь, что “авось обойдётся”. Я никогда не верил в “авось”. Особенно после того, как Анну хоронили в закрытом гробу. Некоторые вещи навсегда выжигают в человеке право на расслабленную надежду.

Вечером я поговорил с Воронцовым. Он подтвердил то, что и так было ясно: один из людей, фигурировавших в старом деле, вышел из-под домашнего ареста, а ещё двое слишком активно интересовались, где я живу сейчас. Значит, наблюдение во дворе не паранойя. Значит, письмо — только первый щуп. Значит, следующими могут быть не слова. Я смотрел в окно на мокрый двор и думал только о двух дверях: своей и Лидиной. Одна вела к ребёнку, другая — к женщине, в которую я уже влип так глубоко, что все мои попытки “сохранить дистанцию” выглядели сейчас почти издевательством.