Возможно кому-то, особенно чрезмерно уповающим на свои терминологические знания специалистам, наши рассуждения об этих аналогиях покажутся недопустимым (если не чудовищным) упрощением. В ответ на подобные упреки заметим, что речь здесь идет не о терминологической точности, а о принципиально ином подходе к исцелению ментальных заболеваний, базирующемся на древней традиции дзэн, так что язык, которым описывается этот подход, является прерогативой автора, опирающегося на освященные веками принципы.

Прошу также учесть, что наши рассуждения не возникли из ниоткуда: они основаны на 20-летнем опыте (вполне успешном!) борьбы с собственным заболеванием, а также на опыте общения с сотнями реальных больных.

Главное в настоящей главе, как, впрочем, и во всей книге – предельная ясность, а не пунктуальное следование сложившимся канонам, которые мы, кстати, пытаемся данной книгой ниспровергнуть, а всего лишь хотим расширить.

Обратимся к примерам почти явных, очевидных аналогий между «нормой» и патологией.

Начнем с примера, который легко опровергнуть. Так, немало больных жалуется врачам на то, что спецслужбы облучают их специальными приборами для того, чтобы, например, выудить из них секретную информацию. Спору нет, патология налицо: здравый смысл сразу подскажет, что больной не представляет для спецслужб никакой ценности.

Но разве нет аналога подобным событиям в реальности, когда подобные страхи овладевают вполне здоровыми людьми определенных специальностей, например, дипломатами или учеными? Недавно стало известно, что некоторые спецслужбы – для облегчения слежки – действительно наносили радиоактивные материалы на одежду потенциальных шпионов, что позволяло легко контролировать их местонахождение с помощью специальных устройств. (Конечно, не стоит воспринимать этот пример слишком серьезно – и, хотя страх является чем-то вроде профессиональной болезни разведчиков, его можно считать «нормальным», если разведчик не оказывается в тотальной власти у своего страха.)

То есть страхи больных и «нормальных» по сути совпадали, так как в их основе лежали реальные факты и события. И отличить здоровых людей, подверженных опасениям получить облучение, от больных можно было, лишь выяснив их социальный статус. Конечно, этот пример является, скорее, анекдотическим, но и он показывает, что порой переживания при «норме» и патологии могут иметь сходный характер.

Рассмотрим другой пример, где отделить «норму» от патологии оказывается сложнее, так как переплетение работы ума с отражаемой им реальностью оказывается более причудливым.

Весьма распространенным сюжетом, фигурирующим в историях болезни душевнобольных, является ведение ими борьбы с «силами зла». Например, эти силы поселяются в душе человека и начинают склонять его к совершению каких-то противоправных поступков (увы, нередко – под неодолимым влиянием больного ума – эти поступки действительно совершаются).

Но разве не с теми же «силами зла» – невидимыми и бесплотными – ведут свою незримую, внутреннюю войну верующие в некоторых религиях. Разве не совершают они при этом магических ритуалов изгнания злых духов, а лица их не выражают твердой убежденности в реальности их существования? Разве не великим русским писателем было когда-то сказано, что сердце человека – это место, где Бог и Дьявол ведут непрестанную войну за человека, причем сказано это было отнюдь не аллегорично.

Важно отметить, что на словесном уровне аргументация больных и «нормальных», борющихся с «исчадиями ада», может почти полностью совпадать между собой, и лишь высококвалифицированному специалисту окажется по силам отделить болезнь от «нормы».

Еще один весьма распространенный пример более прозаичен. Он относится к житейским, повседневным страхам, которые испытывают в жизни как больные, так те, кого в наличии патологии никто не заподозрит.

Если человек забьется в угол, свернется калачиком, начнет плакать и взывать о помощи, утверждая, что за ним ведется охота и в квартиру вот-вот ворвутся жестокосердные люди, здесь и несведущий человек заподозрит наличие патологии.

Но если «здоровый» человек, как, например, чеховский чиновник, который случайно чихнул на голову высокопоставленной особе, начнет целыми днями проводить в переживаниях о своей собственной судьбе, это никому не покажется странным. Но разве не такими страхами оказываются поглощены многие из нас, когда они начинают ожидать исхода какого-то дела, свершения какого-то события, всецело полагаясь на работу ума и подчиняясь ходу своих мыслей? Воистину, лучше ужасный конец, чем тот ужас без конца, который порой испытывают люди, пытаясь разгадать, что их ждет в будущем!

А разве не кажется странным вполне респектабельное и уважаемое поведение иных литературных героев (литература здесь вполне адекватно отражает поведение многих из нас), которые постоянно пребывают в печали, «думая свою думу», непременно думу тяжелую, думу горькую? Бесконечный, безостановочный ход мыслей ума-провокатора они принимают за суть жизни, «не выходя» за пределы своей головы. Именно таковы «русские мальчики» Достоевского, которые готовы жизнь положить, чтобы разрешить какую-нибудь идею, подкинутую смеющимися над ними умом.

И ничего, кроме многих печалей, как говорил еще Экклезиаст, не приносит многое знание, знание, начавшееся в голове и в ней же оставшееся, знание, подменившее собой жизнь и являющееся не более чем порождением неукрощенного ума.

И получается, что грань между «нормой» и патологией оказывается весьма размытой, причем найти ее оказывается по силам не каждому специалисту.

И виной тому является абсолютное доверие человека к своему уму, своим мыслям, отождествление себя с ними, когда размышления заменяют собой реальность, почти невидимую за частоколом размышлений.

Если же вас не убедило, что «норма» порой (гораздо чаще, чем вы можете себе представить) может выглядеть, как патология, обратимся к примеру «абсолютной нормы» – к ситуации, которая любому из нас представляется вполне безобидной.

Понаблюдайте (особенно эффективным данный эксперимент будет, если вы живете в большом мегаполисе) за лицами прохожих, встреченными вами на улице. Вечно куда-то спешащие, суетящиеся, не замечающие ничего вокруг, они – при внимательном рассмотрении – могут показаться напрочь лишенными признаков разума. Посмотрите на эти напряженные, полубезумные лица, на глаза, источающие тревогу, на плотно сжатые губы, свидетельствующие о том, что их обладателям неведомо чувство успокоения.

Поверьте, именно так выглядит типичный житель крупного города, который на вопрос о том, что же такое с ним произошло, чтобы так исказить черты его лица, либо не поймет вопроса, либо ответит, что его ждут неотложные дела и решение важных проблем.

Если вам – в силу сложившейся привычки постоянно находиться в обществе подобных людей – не удалось увидеть оттенок безумия в их взглядах и выражениях лиц, прислушайтесь к мнению вождя одного индейского племени, которое тот высказал видному европейскому ученому, пытавшемуся узнать об отношении индейцев к белым людям. Мудрый вождь, до прихода белых поселенцев безмятежно живший в единении с природой, сказал, что индейцы попросту боятся белых людей. Они считают их охваченными безумием: из-за вечного стремления разрешить какие-то проблемы, из-за непреходящего желания пополнить свой кошелек, из-за того, что они всецело полагаются на свой ум.

Развивая отзыв вождя, зададимся вопросом: даже если проблема действительно существует в реальности (что, как мы вскоре попытаемся доказать, скорее всего, неверно), решать ее надо в тот момент, когда ситуация требует определенных действий, то есть в точно определенное время. Зачем же тогда жить с вечно напряженным лицом, погрузившись в свой неуемно возбужденный ум в минуты, часы и дни, когда ничего предпринимать еще или уже не нужно.

Но человек так устроен, что он предпочтет бесконечно прокручивать различные картины, связанные с ситуациями, в которых он оказался, даже если выход из этих ситуаций давно найден.