— Кого? Меня или парня, что ко мне подойдет только лишь за тем, чтобы поинтересоваться чем-нибудь незначительным? — пытаюсь язвить.

Но не выходит.

Потому что, на самом деле, сейчас уже не смешно ни мне и не ему.

— Его. Тебя…для тебя у меня будет особое наказание. Какое, тебе лучше лишний раз не знать. Все, иди.

Отталкивает, и я, убедившись, что всё ещё могу стоять, стремительно от него убегаю.

— Фим…

Аленка.

Маяк моего спасительного возвращения в реальность.

— Ты снова в воспоминаниях о только лишь поцелуях с Волковым?

На слове «только лишь поцелуи» вредная подруга изображает в воздухе кавычки. Черт, у меня что, все на лице написано, что ли?

Черт! Да я вообще о деньгах вначале думала, а вовсе не о Волкове! Не знаю, как так сместилось все.

Кстати, и правда, о деньгах, за всеми этими событиями я даже не знаю сколько в итоге точно у меня осталось.

И пока шагаем к месту моей предполагаемой работы, что очень удобно расположена всего в паре остановок от универа, открываю рюкзак и лезу в отделение с деньгами.

Проинспектировать нужно. На карте знаю, немного. Плюс ещё сегодня я покупала кофе два раза и булочку. А наличкой вроде бы тысячи две оставалось…

Но…неожиданно у меня в руках оказываются дополнительно две пятитысячные купюры.

Это…это что?

Шурупы крутятся быстро, два и два складываю мгновенно. Ведь Волков, когда грозил убить, стоял очень близко и стискивал. Или подложил раньше, в квартире, пока рюкзак лежал возле вешалок?

Это...это называется "на обед"?

И главное, наличкой, не переводом, в секунду обратно не перевести, теперь ищи банкомат.

— Фим, ты чего застыла? Опоздаем, — дергает за руку Аленка.

— Ничего.

Сцепив зубы, засовываю купюры обратно и, делать нечего, несусь за подругой, работа теперь необходима, как никогда. Я ведь такую прекрасную месть уже придумала.

Ну, ничего, Волков, посмотришь, ещё разберусь с тобой...

Кофейня встречает нас густым ароматом жареной арабики, звоном посуды и уютным полумраком, который, кажется, создан специально для того, чтобы расслабиться и спрятаться от проблем.

— Отличное место, — бормочу. — И почему я здесь раньше не была?

— Паш, мы пришли! — кричит Аленка куда-то в глубину.

Подталкивает меня к деревянной барной стойке.

Дверь распахивается, и к нам выходит худой высокий парень с татуировкой, выползающей из-под воротника черной футболки. Его запястья также покрыты татуировкаи.

— Это Фима, — представляет меня Аленка. — А это Паша, он работает в утренние часы.

— Привет, Фима, — говорит парень и улыбается приятной дружелюбной улыбкой.

— Привет, — здороваюсь.

И тоже непроизвольно улыбаюсь.

— Как настроение? Норм?

— Отличное.

— Хорошо. А опыт есть?

— Нет. Но я быстро учусь, — уверяю, глядя ему прямо в глаза.

После напора Волкова, этот администратор кажется мне безобидным котенком. Меня сейчас вообще сложно чем-то напугать. Но все же и расслабляться не стоит.

— Это хорошо, — хмыкает Паша и переглядывается с Аленкой. — Тогда... Фартук...на держи.

И вкладывает мне в руки фирменный фартук кофейни.

— Два часа стажировки, посмотрим, откуда у тебя руки растут. Если не разобьешь ничего, тогда берем.

— Не разобью, — уверяю.

Я киваю Аленке, которая показывает мне большой палец вверх, и иду к зеркалу переодеваться.

Работа — это именно то, что мне сейчас нужно. Механические действия. Руки заняты, голова тоже.

Почти, потому что эти две проклятые бумажки в рюкзаке жгут мне все нервы.

Десять тысяч.

Для кого-то — мелочь, один раз сходить в ресторан. Для меня сейчас — спасение. Но от него… от Волкова это ощущается как подачка. Как ошейник.

Он думает, что купил мое спокойствие? Что я теперь буду послушной девочкой, которая благодарно заглядывает ему в рот?

Опять же, закрою глаза на его невесту и предстоящую женитьбу…

Размечтался, гад.

Пока я переодеваюсь и мою руки, внутренний монолог про Волкова и деньги немного затихает, уступая место страху перед огромной хромированной кофемашиной.

Приближаюсь.

Она шипит, плюется паром и выглядит как пульт управления космическим кораблем.

— Не дрейфь, — подмигивает Аленка, вставая по левую руку от меня. — Она только выглядит страшной.

— Так, курс молодого бойца, — командует Паша, вставая справа. Теперь я зажата между ними. — Основа всего — эспрессо…

…Держишь холдер, вот так… Не бойся, нажимай сильнее…

Он показывает, с какой силой нужно трамбовать кофейную таблетку темпером.

О, Боже, что за странные термины.

— Давим, прокручиваем, полируем. Вставляем в группу. Включаем пролив.

Я завороженно смотрю, как густая темная струйка принимается стекать.

— Выдерживаем время…Вообще от двадцати пяти до тридцати секунд….Мы принимаем за правило двадцать семь…

— А теперь самое сложное. Молоко.

И Паша берет металлический кувшинчик.

— Это питчер. Молоко должно быть холодным.

— Смотри внимательно, — шепчет Аленка, склоняясь к нам так близко, что ее плечо касается плеча Паши. — Это у него лучше всего получается. Магия.

Паша бросает на нее быстрый, странный взгляд — смесь напускной строгости и чего-то очень теплого, от чего уголки его губ дергаются вверх.

— Не отвлекай стажера, — бурчит он, но голос звучит мягче. — Фим, смотри. Носик паровика погружаем совсем чуть-чуть. Под углом. Нам нужна воронка.

Он включает пар и раздается шипение. Молоко в питчере закручивается в белую воронку.

— Видишь, каким оно становится глянцевым и гладким?

— Ага, — киваю, изо всех сил стараясь сразу все запомнить.

— Теперь ты. Давай, попробуй. Смелее.

Я беру второй питчер. Руки предательски дрожат.

— Расслабь кисть, — советует Паша. — И запомни! Мы всегда работаем кистью, а не локтем.

Аленка тянется за сиропом, стоящим за спиной Паши. В тесном пространстве бара им двоим явно мало места. Она буквально вжимается в него, чтобы дотянуться до полки.

Я вижу, как Паша на секунду замирает, сбиваясь с ритма объяснений. Его кадык дергается. Аленка возвращается на место, якобы не замечая этого, но уши у нее подозрительно розовеют.

Ого. Да тут…Черт, тут у меня стакан…то есть…питчер нагревается стремительно!

— Эм… Паш, — верещу. — Молоко сейчас закипит.

— А? Да, — он встряхивается. — Выключай. Перегрела немного, пена слишком рыхлая. Надо бить до глянца. Но при этом не доводить до шестидесяти. Иначе вкус кипяченого молока перебьет все ароматы кофе. Впрочем, это с опытом приходит, а вначале, пока тренируешься, можешь пользоваться термометром.

— Ага.

— Так. А теперь... Чем отличается латте от рафа? Запоминай, это спрашивают постоянно.

— Латте — это классика, — вклинивается Аленка, ловко подставляя стакан. — Эспрессо внизу, потом вливаешь взбитое молоко. Вкус кофейный, но мягкий.

— Верно, — кивает Паша, наблюдая за движениями Аленки с нескрываемым удовольствием. Кажется, он любуется тем, как ловко она управляется с посудой.

— А раф — технология другая.

Он берет сливки.

— Для рафа мы смешиваем эспрессо, сливки и ванильный сахар прямо в питчере. И взбиваем все вместе.

— Получается как талое мороженое, — добавляет Аленка. — Густое, сливочное, однородное. Эспрессо — это чисто без молока. Латте — это слои и легкость. Раф — это плотность и десерт. Поняла?

— Вроде бы… — киваю я.

— Ален, сделай ей раф попробовать, чтобы поняла разницу, — говорит Паша, и их пальцы на мгновение соприкасаются, когда он передает ей холдер.

Они оба тут же отдергивают руки, словно их ударило током. Взгляды встречаются и тут же разбегаются.

— Я… сейчас, — бормочет Аленка, слишком усердно начиная протирать стол.