Я подняла на неё глаза.

— Особенно после всего, — твёрдо сказала Мирта. — Потому что если ты сейчас дашь слабину, если позволишь этому страху и отчаянию поселиться здесь, — она ткнула пальцем мне в грудь, — то они съедят тебя заживо. Ты будешь лежать в своей постели и слушать, как в трубе воет ветер, и воображать, будто это кричат драконы. Будешь вздрагивать от каждого стука, думая, что это гонец с чёрной вестью. Ты сойдёшь с ума в этих стенах за месяц.

Она встала, подошла к печи, сняла с заслонки чугунок и налила в кружку ещё чаю. Действия её были привычными, размеренными.

— Мужчины ушли на войну. Это их долг и их беда. Наша беда — ждать. А ждать легче, когда руки заняты. Когда мысли при деле. У тебя есть этот дом. У тебя есть люди, которые на тебя смотрят. Элиас, Мэри, садовник старый, работники на стройке. Ты для них теперь как маяк. Если ты погаснешь — они запаникуют. А паника в глуши, когда хозяина нет дома — вещь страшнее любого врага.

Я слушала её, и её правдивые слова действовали лучше любой жалости. Они выдёргивали меня из трясины собственного шока и ставили на твёрдую, пусть и неприглядную, почву.

— Ты говоришь, будто всё просто, — пробормотала я.

— Всё так и есть, — пожала плечами Мирта. — Сложности выдумывают себе те, у кого слишком много времени на раздумья. Съешь завтрак. Потом оденься потеплее и сходи на стройплощадку. Ривио говорил, что стёкла закончились. Вот и займись этим. И ты сразу забудешь про войну где-то там. У тебя будет своя маленькая война здесь — за то, чтобы хватило денег на стекло, чтобы балки не подгнили, чтобы рабочие не разбежались, испугавшись слухов.

Она была права. Мир рушился где-то за горами, а здесь, в этой кухне, всё так же пахло свежим хлебом, и надо было решать, как строить дальше оранжерею, надо было растолковать Ривио, что такое «трубопровод». Дел хватало. И теперь мне никто не мешал их делать.

_____

Мои дорогие, я сегодня полдня убила на эту карту, но всё-таки её сделала для вас. Чтобы вам легче было ориентирвоатсья и понимать в мире Кайр-Нор

Я выпила чай до дна, чувствуя, как его горечь прочищает мысли, а тепло возвращает ощущение собственного тела. Нельзя было позволить страху парализовать меня. Паника — это роскошь, которую я не могла себе позволить.

Ещё когда жила в своём мире, я уяснила для себя одно очень важное правило: поддаваться унынию и панике — это всё равно, что признать поражение. Не для этого я прошла такой долгий путь, чтобы сейчас испуганно прятаться в комнате.

Я набрала в лёгкие побольше воздуха, закрыла глаза, чтобы сосредоточиться. Именно в этот момент мне вспомнились слова Ильмы.

«Дыши. Глубоко. Ищи внутри себя не силу, а тишину. Точку покоя. Магия жизни не терпит суеты и натуги. Она просыпается в тишине души».

И словно невесомый отклик перед закрытыми глазами мелькнул красный всполох. В груди я почувствовала тепло, которое разливалось по всему телу, словно отклик на мои мысли и воспоминания. Руки наполнились жаром, ладони горели, а в пальцах я почувствовала мелкую дрожь. Это было необычно и странно. Несколько секунд и всё прошло. Но их хватило, чтобы снова воспрять духом.

Во двор я уже вышла со спокойным, уверенным видом. Работники, сбившись в кучки, шептались, кивая в сторону гор на севере, откуда пришла весть. Их взгляды, полные неопределённости и страха, метались между недостроенным каркасом оранжереи и моим лицом. Они ждали, что я скажу. Ждали моего решения.

Я встала на невысокий ящик, чтобы все меня видели.

– Слухи вы слышали. Да, на границе тревожно. Да, генерал улетел наводить порядок. Это его работа. Наша же работа – здесь. Потому что если мы сейчас всё бросим, то чем будем кормить себя зимой, если война затянется? Чем будем торговать, чтобы у вас в карманах звенели монеты, а у ваших детей было молоко в кружках? Страх – плохой советчик. Паника – дорога в нищету. Я не приказываю вам не бояться. Я приказываю вам работать . Пока вы копаете землю и ставите балки, у ваших голов нет времени на дурные мысли. А я позабочусь о том, чтобы у вас была еда, кров и оплата. Кто не согласен – может получить расчёт и идти домой дрожать у очага. Кто остаётся – берёт лопату и следует за мной.

Шёпот стих. Несколько человек потупили взгляд, но никто не вышел из строя. Страх перед голодной зимой и бесхозяйственностью оказался сильнее страха перед далёкой войной.

— Хорошо, — кивнула я. — Тогда слушайте новую задачу. Зима близко. Носить воду в оранжерею вёдрами — безумие. Мы сделаем водопровод.

Они смотрели на меня с полным непониманием. Ривио, самый смышлёный, спросил:

– Водо… прово́д, мили? Как акведук в городе? Но это же огромные арки, каменная кладка…

— Нет, — перебила я. — Мы сделаем его под землёй. Из дерева. Мы выкопаем траншею от колодца до оранжереи. Просмолим и соберём деревянные трубы, чтобы вода не просачивалась в землю и трубы не гнили. Вода потечёт самотёком. Внутри оранжереи мы поставим бочку, и из неё можно будет поливать всё, что нужно.

Идея казалась им дикой, но я, вооружившись карандашом и листком бумаги, нарисовала схему: уклон траншеи, соединение труб «шип в паз» со смоляной паклей, водоприёмный колодец в оранжереи с простым заслонным краном из крепкого дерева. Это было примитивно, но для наших нужд и климата — осуществимо. Когда-то мы с мамой так проводили воду от ручья в наш огород.

Работа закипела. Всю следующую неделю двор напоминал муравейник. Одни копали траншею метровой глубины, тщательно выдерживая уклон. Другие под моим руководством и по моим чертежам сверлили и обтёсывали толстые стволы лиственницы, превращая их в пустотелые трубы. Третьи кипятили в огромных котлах смолу и пропитывали ею каждую деталь.

Работа отвлекала. Физическая усталость к концу дня была такой, что в голове не оставалось места ни для мыслей о Райдене, ни о войне, ни о магах золотой крови. Только земля, дерево, смола, расчёты уклона и крики: «Глубже здесь!», «Подай трубу!», «Смолы ещё!».

Наконец, наступил день испытаний. Последнее соединение было уложено, траншея закопана, а в углу готовой оранжереи стояла огромная дубовая бочка с деревянным краном. Все собрались вокруг, затаив дыхание. Ривио, стоя у колодца, по моей команде открыл деревянную заслонку, пуская воду в первую трубу.

Мы замерли, прислушиваясь. Сначала было тихо. Потом из глубины земли донёсся булькающий звук. Он приближался. И вот из отверстия трубы, вмурованной в стену оранжереи, хлынула холодная, прозрачная струя, с плеском и брызгами ударившая в пустую бочку.

Тишину взорвался рёв. Не крик, а именно рёв — радостный и победоносный. Это была победа. Маленькая, но наша победа. Работники хлопали в ладоши, смеялись. Кажется, никто не верил в эту задумку, кроме меня.

Ривио подбежал ко мне, его лицо сияло.

— Работает, мили! Клянусь, работает!

Я смотрела на наполняющуюся бочку. Это было крошечное, ничтожное чудо в масштабах целого мира. Но оно было моим. Я сделала это. Мы сделали это. Вода, жизнь, поступала сюда сама, без вёдер и каторжного труда. Каркас оранжереи под стеклянной крышей был готов. Оставалось завезти плодородную землю, навоз и… семена.

«Забудь дорогу к той ведьме» — такими были слова Райдена перед тем, как он улетел.

Я обернулась к собравшимся. Радость на их лицах была искренней. Но я не сомневалась — среди них есть тот, чьи глаза и уши принадлежат не мне, а отсутствующему генералу.

Я откашлялась, и шум поутих. Все смотрели на меня.

– Оранжерея готова, – сказала я громко. – Вода есть. Осталось самое главное – семена и саженцы. Без них всё это – просто красивая пустая коробка.

Я сделала паузу, окидывая взглядом толпу.

– Элиас! – позвала я парнишку. – Запрягай лошадь. Мы едем к Ильме, к Совиному кургану. Её знания сейчас нужнее, чем когда-либо. Она знает, что может расти в нашей земле и выдержит нашу зиму.

В воздухе повисло напряжённое молчание. Все знали приказ генерала. Мирта, стоявшая в дверях кухни, побледнела.