Я оглядываюсь, сердце падает.

— Элиза…

Я спотыкаюсь от звука и с ужасом смотрю на потолок, сбитый с толку, откуда он доносится.

— Какого чёрта это?

Две фигуры выходят из тёмных переулков, возвышаясь, как ходячие кошмары. Их конечности изгибаются так, что меня тошнит, бледная кожа натянута, как воск. Нечестивые демоны, ходящие по земле, но они не бегут.

Конец близок.

Это апокалипсис.

Меня тащат в ад.

Я хочу закричать, но Элиза дёргает меня вперёд. У моего места у окна что-то прижимается к стеклу.

Я замираю, дыхание перехватывает.

— Тш-ш, — шепчет Элиза и сжимает мою руку, чтобы успокоить. — Не двигайся. Других мужчин мы не можем спасти. Слишком поздно.

Съёжившись в темноте, мы не зовём их по именам. Мы не предупреждаем их.

Тень проходит по стеклу, и видна рука — бледная, длинная, тонкие пальцы, каждый изгибается и неправдоподобно длинный.

Тогда мужчины останавливаются.

— Что за шум?

Рука с треском прорывается сквозь окно. Удлинённые пальцы сжимают голову и горло мужчины, и одним нечеловеческим рывком его тащат сквозь разбитое стекло. Его крики становятся всё тише.

— Гарольд…

Его друг, стоящий рядом, парализован ужасом, тело застыло, он даже не может закричать. Кровь разбрызгивается по стенам, капает с оторванной руки, которая когда-то принадлежала их другу, который теперь просто безжизненные куски, гниющие на земле.

Мужчина остаётся съёжившимся, дрожащим, окружённым залитыми кровью останками своего друга и безумное биение его сердца — единственный звук в комнате.

Я сглатываю.

Он остаётся в полном ужасе, прижав руки ко рту, пытаясь отчаянно сдержать крик, когда прибывает другая тварь.

Я хочу закричать, чтобы он бежал.

Но я не могу пошевелиться.

Мы наблюдаем из-за двух полок и сквозь щели, как она наклоняет голову внутрь, поворачивает взгляд, чтобы осмотреться. Она замечает застывшего мужчину. И без колебаний вытаскивает его.

Нет…

Мужчина брыкается и кричит. Я не могу смотреть.

Я закрываю глаза и вместо этого слышу его булькающие крики.

Когда монстр насытился, он исчезает в тенях, оставляя комнату в тихой, удушающей темноте. Мы не знаем, безопасно ли двигаться, кричать или бежать. Но каждый инстинкт подсказывает мне, что мы должны оставаться неподвижными. Мир снаружи — кошмар, из которого нельзя сбежать.

Итак, мы ждём. Мы ждём, пока они не отвернутся достаточно, чтобы мы могли прорваться и бежать.

— Не останавливайся, — шипит Элиза. — Направляйся к мяснику. Это близко. Мы можем спрятаться в подвале.

Улица пуста, не считая монстров. Ноги дрожат, но я двигаюсь вперёд, следуя за ней, как будто от этого зависит моя жизнь. Потому что так и есть.

Мы добираемся до мясной лавки — приземистого, грязного здания с кроваво-красными пятнами на вывеске. Окна заколочены наглухо. Я слышу отдалённые крики. Элиза смотрит на меня.

— Держись рядом. Не издавай ни звука.

Она хватает меня за руку и мы скользим внутрь.

БЕНДЖАМИН

Я за прилавком, руки дрожат, я сжимаю секач и опускаю его на свинью. Запах крови и сырого мяса густой, как всегда, но сегодня ночью он пахнет смертью сильнее обычного.

Дверь скрипит, и я замираю.

Затем я вижу их. Две фигуры, бегущие как одержимые, вырываются из теней.

Какого чёрта?

Это Элиза и сын кузнеца, Калеб.

Они выглядят как выходцы из ада. Их лица перепачканы потом, грязью и чем-то похуже. Они видят меня и бегут ближе.

— Помогите нам, — задыхается Элиза. — Монстры. Они здесь.

Прежде чем я успеваю спросить, что, чёрт возьми, это значит, над головой гремит удар. Крыша стонет, и затем, прорываясь, появляется тварь. Она огромна, более искаженная, чем всё, что я когда-либо мог вообразить. Её пальцы проходят сквозь балки — длинные, костлявые, кожа бледная, пахнет гниющей плотью.

— Бегите! — кричит Элиза.

Я едва успеваю нырнуть за прилавок, когда она просовывает голову сквозь крышу, вдыхает, затем кричит, как свисток — созывая остальных.

Молодой мальчик и женщина пробегают мимо.

Тварь замечает их первой.

Мясные крюки начинают раскачиваться сами по себе — вибрация от шагов.

Она хватает мужчину за шею — одного из батраков, работавших допоздна. Бедный ублюдок кричит, кровь брызжет повсюду. Монстр разрывает его пополам, будто он ничто.

Я подавляю рыдание.

Две руки оттаскивают меня в сторону, умоляя шёпотом. Слёзы текут из голубых глаз Элизы, когда она поднимает дверь в кухонный подвал, вниз.

— Тихо! Не издавай ни звука! Залезай.

Я смотрю вниз и вижу подвал.

Киваю, хватая свой секач.

— Я иду.

Мы скользим вниз по узкой лестнице, стараясь не шуметь.

— Не издавай ни звука, — шепчет Калеб. — Не двигайся.

Там мы ждём в тишине, глядя сквозь щель в половицах, как та тварь раздирает свои рёбра, создавая полое пространство в груди, как мясной погреб. Она запихивает останки батрака внутрь, захлопывая кости. Чтобы сохранить его на потом, похоже. Затем она тяжело уходит, отчего половицы трясутся.

ЭЛИЗА

Крики прекратились несколько часов назад, но тишина хуже криков. Мои руки в крови от того, что я вцепилась в дверной костёр. Где-то глубоко во мне часть отказывается верить, что кто-то придёт. Но затем — голос доносится издалека.

Мягкий.

Чёткий.

Женщина.

— Есть кто живой? Есть выжившие?

Я моргаю в темноте, сердце подпрыгивает. Затем раздаются шаги.

Много шагов.

Калеб толкает засов вверх и мы вылезаем наверх.

Из теней появляются фигуры: герцог, он здесь с женщиной и группой мужчин. По их одежде я догадываюсь, что это сыщики Боу-стрит. В последнее время они тут появлялись, задавали вопросы.

Надежда накрывает меня, как приливная волна, когда я спотыкаюсь вперёд, а слёзы жгут глаза.

— Мы спасены.

Прожорливость

КЭТРИН

Сходя с кареты, я сразу чувствую пепел на языке. Он пляшет в воздухе. Ветер кружит его. Впереди силуэты Уиндермира лежат в руинах. Из рухнувших крыш торчат брёвна, заборы раздавлены и сломаны. Дым плывёт по ветру, поднимаясь из центра города.

Дориан стоит рядом, молчаливый. Я сжимаю поручень, пока костяшки не начинают ныть. Кровь — моя кровь — пульсирует за глазами. Я не могу показать страх. Ради него. Ради них.

— Дориан, — шепчу я, — Мы… опоздали.

Он смотрит на обрушившийся боком на площадь шпиль разрушенной часовни.

Вместе мы спускаемся. Каждый шаг хрустит по щебню и костям — останкам животных, человеческим, я уже не могу различить. Я с трудом сглатываю и зажимаю рот рукой, хотя это почти не помогает от вони.

Дориан сжимает мою руку, оттягивая назад и ведя через пустые улицы, полные обломков.

— Боже, — выдыхаю я. — Их зверски убили…

Я вижу своё отражение в засохшей крови на окне — бледное лицо, растрёпанная, ошеломлённая. Рука Дориана зависает на моём плече.

Мы слышим мучительный крик.

— Есть кто живой? Здесь есть кто-нибудь?

Я хмурюсь, пока Дориан смотрит на меня.

— Ты слышала?

— Дориан, — говорю я и отпускаю его руку. Я бегу на звук. — Там выжившие! Быстрее!

Мы спешим дальше, проходя мимо разрушающихся амбаров и перевёрнутых в пыли телег. Повсюду смерть — в засохших лужах, разбросанных конечностях и сломанных спицах колёс. Наконец мы добираемся до бойни — сколоченной из сломанных досок, с висящими крюками и каплями тёмно-красного. Я переступаю через грубый кожаный фартук, пропитанный насквозь.

Мой желудок сжимается; я с трудом сглатываю.

— Этот город воняет старой мочой и чем-то похуже, — жизнерадостно объявляет Уэксмур, ни к кому конкретно не обращаясь. — Вполне подходящее место для смерти.

Я качаю головой при этой мысли.

Группа из четырёх выживших стоит в углу полуразрушенного здания. Они бледны, сжимают маленькие ножи и несколько пистолетов. Они стоят недвижимо, но их лица полны отчаяния.