Тошнота подступает и я отвожу взгляд туда.

Слишком поздно.

Бездна бесконечна.

Я не вижу дна.

Подкрадывается паника, я бью ногами по пустоте.

— Что это за безумие?!

Бросаю руку ему на пояс и сжимаю крепче, дрожа, пока ледяные капли обжигают мою кожу. Зубы стучат так сильно, что не получается их унять.

— Я-я-я не могу…

Мои пальцы скользят.

Верёвка летит — ударяет его в спину.

— Возьми, Кэтрин, я не отпущу.

Некогда раздумывать! Я хватаю её своей человеческой рукой, обматываю вокруг его предплечья и снова возвращаю хватку на его узкую талию.

— Быстро, — ревёт Дориан. Голос уже не его. — Демон не останется.

Верёвка натягивается. Над нами раздаются крики. Это голос Эверли.

— Тащите их наверх!

Мы поднимаемся.

Мои рёбра болят — его хватка оставляет синяки. Дождь заполняет мои уши, как при утоплении. Я слышу бурю внутри его груди, когда он сдерживает себя от полного превращения.

Наконец мы достигаем края.

Слава небесам!

Чьи-то пальцы хватают меня, вытаскивая на мох. Я падаю в грязь, наполовину закутанная в чужой сюртук, кожа промокшая и ледяная.

Вернувшись в человеческую форму, Дориан прижимает меня к себе — голая грудь к голой коже. Жар исходит от него, а дыхание дрожит в моих волосах.

— Пожалуйста, не борись со мной, у меня нет сил.

Я хочу говорить — у меня много вопросов, — но зубы стучат слишком сильно. Вместо этого я прижимаюсь лбом к его ключице и позволяю себе впитать его тепло, послушать ровное биение его сердца.

Всё, что я знаю: кошмар кончился и я вернулась в это проклятое место, где я замужем за демоном и, возможно, за виселицей.

Дориан укутывает меня своей туникой — промокшей, но тёплой, пока мы собираемся с мыслями. Кто-то другой набрасывает мне одеяло на плечи — я даже не замечаю, кто именно.

— Утро скоро наступит, — говорит Дориан. Там, в его объятиях, я и остаюсь, пока мы следуем за верёвкой. Мы идём, пока ряды карет и свет нашего лагеря не замерцают вдали.

— Ваши поиски казались в тысячу раз длиннее, чем были на самом деле, — жалуется Уильям. — Этот лес — поганое место.

Меня опускают перед камином, но пальцы так и не разжимаются. Дориан кладёт горячие кирпичи мне под ноги, укутывает во всё сухое, что может найти. Он расстёгивает сюртук между нами и прижимает кожу к своей.

Мы лежим так, сплетённые в тишине, наслаждаясь нашим поверхностным и дрожащим дыханием. Я чувствую, как поднимается и опускается его грудь, слушаю сердце, которое почти остановилось, когда увидело моё падение.

Мужчины заботятся о том, что осталось.

Миссис Грейндж без сознания, Исаак зашивает её рану. Нора смотрит в огонь так, будто готова войти в него. Уильям сидит, грязный и исцарапанный с красными кулаками. Он сжимает оружие, словно это единственное, чему вообще можно доверять.

— Меня ещё никогда не касался демон, — говорит Уильям.

— Ты хорошо справился, — отвечает Эверли.

— Я кричал как баба и обмочился. Это не «хорошо», сэр.

— Ты выжил. Это большее, чем люди лорда Сейнсбери.

— Всё ещё думаешь, что стоило стать моряком?

Уильям хрипло усмехается.

— В море тоже есть монстры, но там их хотя бы можно утопить.

— Это ты тогда выл, как банши24, в лесу? — спрашивает Исаак.

— Нет уж, извольте: я кричал всего три раза сегодня, — бормочет Уильям. — Чудо, учитывая обстоятельства.

Всю оставшуюся ночь никто не спит. Когда я согреваюсь бульоном и горячим чаем, меня возвращают в остатки нашей разбитой кареты.

Дориан лежит на ступеньках, загораживая единственный выход, и смотрит, как мужчины сидят у костра.

Его костяшки пальцев сбиты. Он держит на коленях клинок.

Я засыпаю под его силуэтом, гадая, что же за человек мой муж.

ДОРИАН

В лесу были вещи, которые мы не могли видеть и к которым не могли подготовиться, поэтому и не заходили в самую чащу. Я представляю, что ждёт неподготовленных путников в самом сердце чащобы.

Дворецкий протягивает мне флягу, я беру её.

Как только рассвело, мы грузили припасы. Затем сели в кареты и медленно поехали через проклятый лес — промокшие и измученные.

Город остаётся тихим, когда мы въезжаем в него. Кэтрин спит, не шевелясь, пропуская ряды аккуратных кирпичных домов с только что зажжёнными газовыми фонарями. Каждый миг проезда по булыжной мостовой кажется странным после нескольких дней в грязи. Запах копчёного дерева и свежего хлеба преследует меня, пока желудок не начинает урчать.

Как я дожил до того, что я не только голоден, но и безмерно устал? Хочется и есть, и спать одновременно.

Когда мы проезжаем мимо маленькой лавки, дверь распахивается и старик с корзиной трав роняет свои припасы.

— Его Светлость вернулся! — кричит мужчина.

Люди выходят из своих домов. Здесь живут слуги и их семьи, а также торговцы, шахтёры и фермеры. Единственная улица, образующая Мейн-стрит25, полна товаров, свежесобранных фруктов и овощей, сложенных высокими стопками. Это маленький городок — не более пятисот душ.

Впереди, высоко на горе, чёрные каменные стены и башни поднимаются в темнеющее небо.

Наконец-то…

Мы дома.

Прекрасное

КЭТРИН

Он не видит, что я не сплю, его взгляд заострился на доме. Дорога сужается, гравий становится мелким. Ближе к сумеркам дождь начинает окутывать деревню серебристой дымкой.

В одной карете впереди я вижу Уильяма — его плечи напряжены под плащом.

Нора ёрзает рядом со мной.

— Это оно? — Её голос тихий, усталый. Она отказалась отходить от меня после леса.

Дориан кивает.

— Мы прибыли.

Женщина в фартуке выходит из маленькой лавки, вытирая руки о юбку и замирает на месте, когда видит нас. Её взгляд падает на первую карету, отчего губы чуть приоткрываются — уж чересчур бросаются в глаза золотые гербы и прочая роскошь. Буханка хлеба в её руках с глухим стуком падает в грязь.

— Его Светлость вернулся, — почти беззвучно произносит она, раскрывая широко глаза.

Один за другим появляются другие люди — в дверях, за шторами, намеривающие выйти на крыльцо. Несколько детей играют в центре улицы, несколько матерей несут бельё.

Наша вереница карет медленно едет вверх по склону, пока замок Эшвуд не нависает над нами, наполовину поглощённый туманом. Его самая высокая башня выглядывает тонкой полоской из-за низко висящих облаков.

Ворота со скрипом открываются, украшенные полуразрушенными фигурами — полулюдьми, полузверями. Никто ничего не говорит, когда мы проезжаем через ворота.

Кареты замедляются и останавливаются.

Фигура стоит на верхней ступени — мистер Томас, младший дворецкий — высокий, черноволосый, неподвижный, как железо.

За ним появляются другие — все они ждут в шеренге. Дверь открывается прежде, чем я успеваю до неё дотянуться. Уильям, камердинер, протягивает руку, от которой так и веет холодом.

— Герцогиня, — просто говорит он.

Я выхожу.

Дориан следует за мной. Он проходит прямо мимо прислуги без единого слова, его сапоги гулко стучат по мокрому камню.

Томас склоняет голову.

— Ваша Светлость, добро пожаловать домой.

Дориан исчезает в замке.

— Я всё объясню, — быстро говорит Эверли, спешиваясь и торопясь внутрь.

Глаза Томаса расширяются.

— На горизонте беда?

— М-м-м, — просто мычит дворецкий. — Иди, у нас дела.

Нора задерживается позади меня, глаза недоуменно скользят вокруг. Она вздрагивает, когда миссис Грейндж проходит мимо, после чего мягко толкает меня локтем.

— Нам нужно войти.

Я киваю, заставляя ноги двигаться.

Позади меня прислуга возвращается к своим обязанностям.

Коридор у́же и холоднее, чем я ожидала, но каждый следующий более просторный, чем предыдущий. Это замок огромного размера.

Масляные лампы освещают влажные каменные стены, на которых висят портреты прошлых герцогов. Миссис Грейндж идёт вперёд, не оглядываясь.