Это агония.

Это блаженство.

И я проклят.

Если бы я был меньшим мужчиной, я бы поцеловал её. Я бы коснулся уголка её губ, просто чтобы узнать.

Но я не делаю этого.

Ибо я честен.

Раздаётся скрип, и дверь позади меня открывается. Дориан стоит там — его тело очищено от насилия, обнажён, но всё ещё наполовину человек. Угольно-чёрные глаза горят в тусклом коридоре, когда он возвращается к тому, кем был прежде.

Просто герцогом.

Он протягивает руки и мы обмениваемся одинаковым взглядом.

Но только один из нас обретёт покой.

Я колеблюсь на одну секунду слишком явно и глаза Дориана темнеют, пока не становятся смоляно-чёрными. С примирённым вздохом я возвращаю её человеку, которого она любит.

Кэтрин не шевелится. Она только прижимается к нему во сне. Её тело знает то, чего её разум не познал.

И я смотрю, как оон уходит.

Монстр.

Босые ноги на камне.

Кровь капает с его рук и ног, и всё же, когда он идёт, след, который он оставляет, поднимается в воздух. На один вдох, и ещё два — он исчезает.

Он не оглядывается.

Чудо

Уважаемые читатели «Неведомого голоса»

Любопытная вещь — оказаться под пристальным взглядом бесконечных суждений общества, когда каждый шаг, каждое слово, каждый вздох превращается в растопку. Некоторые привыкают к этому. Другие выживают. Однако позвольте спросить: кто дал кому-либо право решать, чьё страдание достойнее?

Я с большим интересом читал колонки «Примулы». Как благородно, возможно, вы подумаете, — быть столь честным с миром. Но стоит задуматься: кому выгодны эти «правды» и какой ценой? Кто решает, что годится для потребления, какие истины должны быть погребены, а какие — проигнорированы?

«Примула» — не столп добродетели. Это кукольный театр, а мы — марионетки. Мы наполняем их карманы нашим страданием, а они улыбаются и называют это добродетелью.

«Примула» никогда не писала о глубокой доброте леди Каррингтон. Они писали о её слабости, её непристойности и тайнах, которые она не смогла удержать взаперти. Словно в конце жизни её мысли были о высшем свете, а не о семье или, возможно, о выживании перед лицом тех, кто желал ей зла.

Стоит быть осторожным, вынося суждения, ибо редко совесть бывает совершенно незапятнанной — даже у добродетельной «Примулы». Важно помнить: когда смотришь на мир, он смотрит в ответ.

Но я отвлеклась. Вы тоже не обязаны доверять мне — я всего лишь одно лицо среди многих.

Леди Изабелла Каррингтон была моей подругой. Она любила послеполуденный чай с двумя кусочками шоколада и бутербродом с огурцом, а по воскресеньям навещала местных женщин с едой, одеждой и настойками — всегда благосклонная. После неё остались её мастиф сэр Реджинальд и её муж лорд Эдвард Каррингтон, граф Сомерсет.

Искренне ваша,

Наблюдательница правды

КЭТРИН

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю я.

— Ты восхитительна сегодня вечером, — шепчет он мне в ухо. Он протягивает руку, я беру её и мы вместе поднимаемся по лестнице.

Ужин прошёл быстро.

Дориан почти не говорил. Он сидел рядом со мной и смотрел больше на меня, чем в свою тарелку.

Наверху он помог мне снять платье. Он был очень осторожен с пуговицами. В его руках чувствуется нерешительность, хотя выражение лица остаётся спокойным. Он складывает платье и кладёт на стул, не говоря ни слова.

— Я не хочу отправлять тебя прочь, Кэтрин. Я хочу, чтобы ты осталась. Жила здесь, среди орхидей, которых желает твоё сердце.

Руки обвивают меня сзади и он целует меня, оставляя губы на шее.

Его руки опускаются на мою талию.

— Ложись.

Я подчиняюсь, но тянусь к его воротнику. Он перехватывает мои руки, подносит к губам, целует мои пальцы и шепчет:

— Пожалуйста.

Я позволяю ему.

После он встаёт, не одеваясь полностью — рубашка расстёгнута, пуговицы распущены. Он звонит в колокольчик и миссис Грейндж входит с серебряным подносом.

— Это кое-что новое, — говорит он, когда она ставит поднос мне на колени. — Горячий шоколад из Парижа.

Я осторожно отпиваю. Он насыщенный, непривычный и согревает в груди.

— Тебе нравится?

— Да, — киваю я. — Очень.

Он улыбается.

— Я оставил свой блокнот внизу. — Он проводит пальцами по моей щеке. — Скоро вернусь.

Я киваю, внезапно ощущая сонливость. Вечер был долгим. Он целует меня в макушку, задерживаясь на мгновение. Затем он уходит, а дверь с щелчком закрывается.

Но жар напитка, тяжесть одеял — всё замедляет меня. Мои конечности тяжелеют. Глаза — тоже.

Я не помню, как засыпаю.

В следующий раз я просыпаюсь в темноте.

Огонь в камине давно погас. В комнате холодно. Я тянусь через кровать и касаюсь простыни — всё ещё хрустящей и сложенной.

— Дориан?

Накинув халат, я проверяю коридоры, библиотеку, кухни и гостиную, но дом тих.

Пламя свечи кренится в сторону, когда я выхожу в холл. Сквозняк проникает внутрь и мои пальцы начинают дрожать. Бра горят, когда я осматриваю кабинет. Его блокнот закрыт на столе.

У меня покалывает шею.

Что-то не так.

Я быстрее спускаюсь по лестнице, через холл, в библиотеку. Никаких следов. Ни в музыкальной комнате. Ни в гостиной. Ни шагов.

И затем в груди расцветает чувство — пока не паника.

Ужасное чувство, от которого меня тошнит.

Я снова прохожу по нижним коридорам, зову его по имени, но никто не отвечает. Дом слишком тих. Он душит меня.

Я нахожу миссис Грейндж сидящей на корточках на полу у кухонной лестницы — она сжимает передник. Её лицо мокрое.

— Где он?

Она не говорит. Она качает головой и отворачивается.

В животе тяжелеет от ужаса. Я отталкиваю её и бегу к старому крылу — тому, с запертой дверью, что ведёт под замок. Тяжёлый железный засов был задвинут изнутри.

— Дориан! — кричу я. Я колочу кулаками по дереву. — Открой!

Ничего.

— Дориан, ответь мне…

И тут я слышу это.

Влажное хлюпанье.

Мой желудок выворачивается.

Он планирует…

Я…

Нет!

— Дориан!

Я бегу в кладовую и нахожу кувалду у верстака.

Я не потеряю его.

Я отказываюсь.

Я тащу её обратно. Это отнимает все силы, но я размахиваюсь и бью по двери раз.

Мои мышцы горят. Они ноют.

Снова.

Дважды.

Снова.

Каждый удар сопровождается оглушительным треском, но дверь не трескается, не сдвигается и петли не гнутся. Алхимическое усиление.

— Пожалуйста, — умоляю я, прижав пальцы к двери. — Пожалуйста, не делай этого. Я-я…

Отчаяние охватывает меня, и я падаю на пол.

Я бью кулаками, пока руки не сдаются.

Я кричу, пока голос не срывается.

— Дориан!

— Ваша Светлость, — раздаётся тихий шёпот из коридора. Я поднимаю взгляд и вижу Уильяма. — Вы не можете оставаться здесь.

— Остановите его, — рыдаю я. — Помогите мне спасти его.

Он хмурится.

— Мне жаль, Ваша Светлость, но я не могу. Он не позволяет.

И тут сзади раздаются звуки сапог. Я вижу его.

Уэксмур.

— Он там, — говорю я, задыхаясь. — Он что-то сделал, я не знаю что…

Уэксмур смотрит на дверь, затем на меня, затем достаёт из сюртука маленькую связку ключей.

— Отойдите, — приказывает он.

Но я не слушаю. Я остаюсь рядом, пока ключи не щёлкают и засов не падает.

Дверь наконец открывается.

Я не жду. Я бегу внутрь, выкрикивая его имя, виски пульсируют от ужаса.

— Дориан!

Сначала бьёт горький запах.

Затем я нахожу Дориана — он сидит за своим столом, согнувшись в кресле. Одна рука на столе, другая безвольно свисает сбоку. Рядом с ним стоит стеклянный флакон. Пустой.

Паника.

— Нет!

Я бегу к нему.

— Нет, нет, нет, нет!

Я хватаю его за плечи и трясу. Его кожа ещё тёплая. Голова свисает набок. Глаза закрыты.

— Что ты наделал? — шепчу я снова и снова. — Что же ты сделал — что ты принял?

Уэксмур делает шаг вперёд, его губы сжаты в суровую линию.