Эшвуд поднимается перед нами — окна тёмные, железные решётки свежеприварены к окнам. В тот миг, когда карета останавливается, он скользит по сиденью и поднимает меня на руки.

Я не протестую.

— Спасибо, — говорю я.

— Вы устали. Отдых зовёт Вас, принцесса.

Он выносит меня в ночной воздух. Ветер резок, но его тело защищает меня от него.

Внутри мраморный пол звенит под его сапогами. Прислуга, если и видит нас, то делает вид, что нет.

Дориан поднимается по лестнице через две ступеньки, держа меня так, будто я могу разбиться. Его хватка нежна, но уверена. Не собственническая. Не боящаяся меня.

Боящаяся за меня.

Мы достигаем моей комнаты. Дверь со скрипом открывается. Огонь в камине поддерживали живым.

Он не спрашивает, нужна ли мне помощь. Не оставляет меня на пороге, как вежливый незнакомец. Он входит и укладывает меня на кровать.

Затем опускается на колени, и свет камина танцует на испорченном шёлке моего платья.

Дориан…

Без слов он начинает расстёгивать застёжку у моего горла. Он снимает с меня плащ, складывает его и откладывает в сторону. Затем его руки скользят к застёжкам платья.

— Я могу сама… — начинаю я.

Но мои руки не двигаются и он не отвечает. Просто продолжает с безмолвной грацией.

Пуговицы на спине расстёгиваются одна за другой. Платье ослабевает. Он снимает его с моих рук, затем поднимает ноги, чтобы снять его полностью, обнажая сорочку. Она скромна. Она чиста. А я — нет.

Его взгляд остаётся сосредоточен на задаче. Но я не пропускаю того, как он сглатывает. Нижнее бельё остаётся на мне. Он не раздевает меня дальше.

— Теперь отдыхайте.

Он натягивает одеяло на моё тело и укутывает до самой груди. Затем садится на край кровати. Его рука находит мои поверх одеяла. Они дрожат.

— Итак, — бормочет он. — Было… хуже, чем я опасался?

Я не смогла ответить. Мой рот онемел от горькой настойки.

Его челюсть сжимается, но он не настаивает.

Наступает долгое молчание. Он смотрит в огонь, большой палец рассеянно гладит мои костяшки.

— Я не хотел держать её близко. Я отправил её в тот дом, потому что она была мне чужой.

Я смотрю на него. В его глазах стыд.

Он не знает.

Я киваю. Это всё, на что я способна.

Он наклоняется вперёд и целует тыльную сторону моей руки.

Это совсем на него не похоже.

— Я скоро вернусь, — мягко говорит он.

Затем он встаёт и направляется к двери.

Прежде чем он успевает уйти, мой усталый шёпот догоняет его.

— Не уходи… Пожалуйста, не уходи.

Его шаги замедляются.

Он возвращается.

Я похлопываю по месту рядом со мной на матрасе.

— Возможно, у тебя есть какие-то теории, которые ты хочешь обдумать вслух?

Он колеблется, затем пересекает комнату и снимает сюртук, затем сапоги.

— Ты не захочешь говорить о формулах и теориях, принцесса.

Он расстёгивает рубашку и мои щёки согреваются. Она соскальзывает с его тела на пол. Он позволяет ей упасть там и предстаёт передо мной обнажённый, не считая бриджей и сапог.

Мой живот трепещет.

Красота не выбирает своего хозяина.

Я не спорю, когда он скользит под одеяло, стараясь не касаться меня. Я поворачиваюсь к нему, прижимаясь лбом к его горлу.

Потому что он прав.

Это именно то, чего я хочу.

ДОРИАН

Она не говорила всю ночь.

И я не спрашивал.

Что-то случилось. Я знал это по тому, как она смотрела на камин, словно тот мог заговорить. Я боялся, что она подавлена приготовлениями к балу.

Она же говорила об орхидеях из дворца.

Я думал об этом всё больше, когда оставил её в её комнатах и спустился по чёрной лестнице, мимо кухонь, мимо винных погребов, в нижний склеп, где ждал Эверли.

Питер уже там, руки в земле. Он кивает один раз — без вопросов.

— Что это у вас там, Ваша Светлость? — спрашивает Уильям.

Я не помню, чтобы брал печенья. Смятая коробка всё ещё перевязана розовой лентой. Я открываю её, не отвечая, и Уильям ухмыляется при виде содержимого.

— Еда!

Он берёт один, не спрашивая, и сразу впивается зубами в выпечку. Через секунду его лицо меняется.

— Они решительно отвратительны, Ваша Светлость. Я избавлю Вас от них.

Он тянется, чтобы забрать остальные и я выхватываю коробку из его рук. Его лицо падает при провале его уловки. Я краду один, прежде чем он успевает снова, и запихиваю в рот.

Выпечка легко поддаётся. Она мягкая, с оттенком сладости. Не слоёная, а плотная, рассыпчатая оболочка. Затем идёт начинка.

Это паста — гладкая, густая, почти кремообразная, слегка подслащённая, но не приторная. Вкус тонкий, между каштаном и ванилью, с оттенком чего-то цветочного. Он мне знаком, хотя я не понимаю откуда.

Мой язык натыкается на солёный утиный желток в центре. Он твёрдый, немного меловой, солоноватый. Затем земляная соль. Я делаю паузу, жую медленнее.

Как… неожиданно…

Оттенок цитруса связывает всё вместе.

Сладость…

Солёность…

Насыщенность…

Я доедаю кусок, смотрю на остальное и закрываю коробку.

— Я изымаю эту коробку. Теперь она принадлежит мне.

Раздражённый Уильям проклинает меня и возвращается к работе.

Бочки выкатывают из старого склепа-хранилища. Окованные железом, запечатанные воском. Запах немедленный — как гнилые цитрусы, сера и металл. Концентрированная смесь. Настойка, лауданум, растворённые соли свинца, яд, собранный из Чёрной Белладонны, растущей у восточных скал.

— Я видел движение у опушки леса, — тихо говорит Питер. — Что-то со слишком многими глазами.

— Тогда мы двигаемся быстрее, — бормочу я.

Мы перетаскиваем бочки вручную. Всего четверо мужчин и я. Никто не должен знать. Ни Кэтрин. Ни Габриэль. Даже корона.

Это место проклято.

Я не позволю этому распространиться и за холм.

Блеск

ДОРИАН

Ночь накрывает Эшвуд, её чёрный простор удерживают далёкие созвездия мерцающих звёзд, а Кэтрин застыла у окна моей спальни. Солёный воздух океана путает её волосы и моя хватка на её талии крепнет.

В её руках лук — древний и негибкий, совершенное продолжение её воли. Стрела тонка, наконечник с маленьким тлеющим угольком, жаждущим тьмы внизу.

Натянув тетиву, она задерживает дыхание. Мышцы её рук напрягаются. Время растягивается, застывая между ударами сердца.

Затем она выпускает стрелу.

Это… великолепно.

Пламя выгибается вверх полосой раскалённого огня, рассекающего ночь. В тот миг, когда она пронзает тьму, каскад фонарей, расставленных между двумя островами, зажигается в унисон. Мягкий золотой свет тысячи свечей разливается по воде.

— Сделано, — шепчет Кэтрин. — Путь освещён.

Снизу доносится отголосок взволнованного гула. Это горожане наблюдают у бухты, ожидая великолепия.

Ночь пробуждается.

Внизу фосфоресцирующий фитопланктон пульсирует неземным свечением. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, наблюдая, как Путь превращается в реку звёзд, освещая дорогу для тех, кому ещё предстоит прибыть.

— Холодно, — говорю я.

Кэтрин, закутанная в красный шёлк, который горит жарче любого известного мне пламени. Платье облегает её — дерзкое, обнажённое чёрное кружево очерчивает изгиб её шеи и рук. Гранатовые бусины сверкают в свете свечей, как угольки, пойманные в её пламени.

Великолепна.

Мой демон рычит под кожей, желая заявить на неё права.

Мне всё равно, если я сгорю.

Она движется с опасной грацией, глаза остры, как у хищника. Я не могу сдержать рык, вырывающийся из меня.

— Герцогиня, — говорю я. Этого достаточно, чтобы остановить её. Чтобы привлечь её ко мне.

Мои руки ноют, желая разорвать это платье, почувствовать жар кожи под ним.

Она моя.

Я хочу её.

— Дориан, — шепчет она, когда пальцы скользят по её обнажённому плечу. Дрожь пробегает по её позвоночнику, покрывая кожу мурашками. Шёлк платья скользит под моим прикосновением.