— Выжить хотим, Пахомыч. По-настоящему. — Я заговорил тихо, но веско. — Приют сиротский наш князя Шаховского на краю стоит. Управляющий сбежал, деньги все уволок. Остались мы, сотня ртов, да стены обшарпанные. Нам заступничество нужно. Духовная опека. Чтобы добрые люди, кто за сирот горой, слово свое за нас замолвили. Слышал я, есть у вас такие.

Пахомыч нахмурился, его рука невольно сжала ведомость. Тема социального дна была ему понятнее, чем многим чиновникам.

— Мы сами за дело взялись, — продолжал я, чувствуя, как монах начинает слушать. — Девчонки шьют, парни ремесло осваивают. Сами себя кормим. Но есть господа… Один генерал Зарубин. Ему плевать на детей, ему нужно, чтобы все по уставу, а если нет — на улицу. Помоги советом, Пахомыч. К кому идти? Как под крыло встать, чтобы не мешали, прикрываясь законом?

Он долго молчал, глядя на проходящую мимо группу монахов. В его взгляде читалась сложная борьба.

— Ишь, замахнулся… — пробормотал он. — Найдутся такие у нас заступники, что могут помочь и многим укорот дать. Тот же Орнатский — он, почитай, святой, но строгий. Он за просвещение, за то, чтобы человек делом веру доказывал. Или Михайловский, тот с пьянством борется. Если они увидят, что вы не попрошайки, а дело делаете…

Он вдруг подался вперед, обдав меня запахом ладана и чеснока.

— Ты вот что сделай. Начни ремесло справлять. Чтобы не на словах, а на деле было видно, что при деле и грязь не разводите. Церковь таких любит. Я словечко замолвлю кому надо, прощупаю почву у эконома. Скажу — есть, мол, отроки, за правду стоят, детей берегут. А ты… — он вдруг смягчился, — ты заглядывай к нам. Просто так заглядывай. Не за делом, а за тишиной. Свечку поставь, посиди в притворе, подумай. В Петербурге нашем суетном иногда только в тишине под куполом и поймешь, куда дальше плыть. Душе-то тоже отдых нужен.

— Спасибо, отец. — Я склонил голову, на этот раз искренне. — За совет и за тишину — спасибо. Придем. Как только с хворью разберемся, так и придем.

— Хворь — дело житейское. — Монах перекрестил меня и Яську. — Главное, духом не болейте. Иди с Богом.

Я кивнул Яське. Мы быстро пошли к выходу. Лавра дала имена и надежду.

— Куда тепель, Сеня? — Яська зябко втянул шею. — К доктолу?

— К доктору, Ясь. Иван Казимирович — человек циничный, он заразы не боится, пока золото в кармане звенит. Нам нужен законник, который не спрашивает, откуда у сирот деньги, но делает бумаги железными, думаю, у него найдутся такие знакомые.

Респектабельная часть города встретила нас непривычной, почти стерильной чистотой. Тут пахло дорогим табаком, свежемолотым кофе из кондитерских и морозным спокойствием больших денег. Дворники в чистых белых фартуках поверх добротных тулупов методично скребли тротуары, и звук их лопат по мостовой казался ритмичным метрономом сытой жизни.

Яська шел рядом, втянув голову в плечи. Его подбрасывало от каждого окрика извозчика или стука копыт щегольской пролетки. Шкет привык к трущобам, где он был невидимкой, а здесь, на виду у городовых с начищенными бляхами, он чувствовал себя некомфортно.

— Сеня, мосет, ну его? — сипло прошепелявил он, косясь на проходящего мимо господина в бобровой шубе. — Нас тут в момент в усасток заблакуют. Гляди, как смотлят, словно мы лексу у них из калмана подлезали.

— Шагай ровно, Яся, — отрезал я, не замедляя хода. — Смотри перед собой. Ты не воришка, ты помощник приказчика. Понял?

Мое пальто сидело идеально, ботинки поблескивали после утренней чистки. Я шел уверенно, по-хозяйски, и встречные прохожие инстинктивно уступали дорогу, принимая меня за гимназиста из хорошей семьи или сына зажиточного купца. В этом мире одежда и осанка значили больше, чем паспорт.

Мы свернули к массивной парадной доходного дома, где квартировал доктор Зембицкий.

Путь нам преградил настоящий цербер. Огромный бородатый дворник с медной бляхой на груди вырос на пути, поигрывая тяжелой метлой. Он первым делом заметил всклокоченного Яську и уже набрал в грудь воздуха, чтобы выдать привычное: «Пошли вон, оборванцы! Нечего тут пачкать!»

Но его взгляд наткнулся на мое лицо. Дворник осекся, разглядывая сукно моей одежды. Тон его мгновенно сбавился, хоть и остался суровым.

— К кому прете, молодые люди? — спросил он, преграждая черенком метлы вход в парадную. — Здесь приличное место, не для шатаний.

Я не отвел взгляда.

— К Ивану Казимировичу Зембицкому, — произнес я. — По делу. Он ждет.

Дворник слегка растерялся. Мой тон выбил его из колеи — так пацаны из подворотен не разговаривают. Он даже поправил шапку, словно раздумывая, стоит ли хамить дальше.

— Так ведь… нетути господина доктора дома-с, — буркнул он, почесывая затылок. — Убыли-с еще спозаранку по вызовам. Больных пользовать изволят, дело известное — сейчас по всему городу хвори. Когда вернутся — неведомо. Может, в обед, а может, и к самой ночи.

Внутри шевельнулась досада. План быстро потрясти Зембицкого на предмет надежного стряпчего летел к чертям.

— Понятно, — кивнул я.

Я полез в карман, выудил медный пятак и коротким, щегольским щелчком отправил его в воздух. Дворник ловко, по-медвежьи перехватил монету на лету. Его брови удивленно взлетели.

— Передай доктору вот что, — чеканил я каждое слово, впечатывая в память мужика. — Заходил Арсений. Хотел переговорить по важному вопросу. Скажи: «И ты знаешь, где найти». Запомнил?

Дворник, осторожно пряча медь в глубокий карман фартука, солидно кивнул.

— Как не запомнить-с. Арсений. Передам-с в точности, как воротится.

Я развернулся и твердым шагом направился прочь, увлекая за собой ошарашенного Яську. Краем глаза я видел, что дворник так и остался стоять с метлой в руках, озадаченно теребя бороду. Он явно пытался сообразить, что это за барин только, что выдал ему на чай и оставил приказание.

— Ох, Сеня… — выдохнул Яська, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Ты его как на пласу вытянул. У него аз мизинец задложал.

— Авторитет, Яся, строится на мелочах, — ответил я, ускоряя шаг. — У Зембицкого прием окончен, не начавшись. Значит, возвращаемся в приют. Пора проверить, как наши справились.

Мысли уже переключились на Кота и Спицу.

— Быстрее, Яся.

Поднявшись на чердак, я увидел, как Спица сидел на корточках перед ящиком, высунув кончик языка. Рядом горела огарок свечи, бросая длинные, дрожащие тени на стропила. Тут же кемарили Кот и Упырь. При моем появлении оба подобрались.

— Гляди, Сеня. — Он протянул мне листок.

Я взял. Свинцовый шрифт лег на бумагу жирно, с легким перекосом, что придавало посланию еще более зловещий вид. Текст был составлен по всем правилам:

«Милостивый государь! Дошло до нас, что вы в делах своих об интересах сирых и убогих забываете. Напоминаем вам: тридцать рублей ежемесячно за тишину и покой в лавке — плата малая. Посмотрите на Невский проспект, на то место, где был салон мадам Амалии, а ныне лишь угли да копоть. Не гневите судьбу, извольте положить пакет в указанное место до завтрашнего полудня. Иначе красный петух и к вашим дверям прилетит. Будьте благоразумны».

— Места для закладок проверили? — спросил я, возвращая письмо.

— В лучшем виде, — отозвался Упырь. — В Косом переулке за поленницей: ни окон, ни прохожих. И на Фонтанке под мостом щель в кладке нашли. Драпать оттуда удобно, дворы проходные насквозь светят.

С лестницы донесся решительный топот. На чердак ворвался Костя, в руках он сжимал растрепанный задачник Малинина и Буренина.

— Так, господа! — звонко провозгласил он. — Раз уж фортуна заперла нас в этих стенах, извольте просвещаться! Владимир, Григорий, Яков — в класс! Марш!

Упырь глухо рыкнул, глядя на студента, как на назойливое насекомое, но Костя, вооружившись правом учителя, потянул его за рукав. Яська, обреченно шмыгнув носом, поплелся следом. Кот среагировал мгновенно. Он притерся к моему плечу, поправляя козырек кепки.

— Сеня, тебе ж в город надобно? — зашептал он, преданно заглядывая в глаза. — Прикрою. Мало ли. Пойду с тобой, маневр сделаю, если что.