Я вытащил нож и в пару быстрых движений перерезал веревки, которыми тара крепилась к бортам телеги. Возиться с обледеневшими узлами не было ни сил, ни малейшего желания.

Мы с Котом и Васяном навалились на первую освобожденную бочку. Тяжелая, зараза. С натугой спустили ее с телеги на скрипящие мостки, затем перекатили на палубу.

Митрич, продолжая морщиться и дышать через раз, навалился на железное кольцо и откинул люк трюма. Из нутра судна ударило затхлой водой и гнилым деревом. Внизу зловеще хлюпало. Старик чиркнул спичкой, поджигая фитиль тусклого фонаря. Желтый свет вырвал из мрака склизкие ступени и островки уцелевших досок над черной водой.

Поверхность балок шевелилась. Десятки огромных речных пасюков недовольно запищали, потревоженные светом, в темноте блеснули ряды желтых резцов.

Кот инстинктивно передернул плечами.

— Прямо в таре спускаем, — скомандовал я.

— Сеня… — сдавленно прошептал напарник, с ужасом разглядывая живой ковер. — Они же сожрут товар! В труху изгрызут!

Я удовлетворенно усмехнулся.

— Не спеют бочки прогрызть, — не уверенно выдал я. А про себя заметил, надо будет быстро сбыть товар греку.

Мы споро закатили бочки в трюм и Митрич захлопнул люк, отсекая тайник от внешнего мира.

На берегу Васян молча взобрался на облучок, и он вопросительно покосился на меня, на что я в ответ махнул рукой. Звякнул колокольчик, и повозка растворилась в снежной круговерти.

— Ладно спать я пойду, — зевнул Митрич и тут же скрылся в своей каюте.

Мы же с Котом спустились к черной полынье у борта баржи. Скинули рукавицы. Я зачерпнул ледяную невскую воду, плеснул в лицо, стирая угольную пыль. Холод мгновенно свел скулы. Мы молча терли ладони до ломоты в суставах, отмывая кожу песком со дна. Вода обжигала, но вместе с грязью смывала напряжение.

Впереди ждал приют.

Над Невой поползло то самое серое, гнилое утро, от которого в Петербурге хочется либо застрелиться, либо уйти в глухой запой. Мороз к рассвету только прибавил злости, выжимая последнюю влагу из воздуха.

Ноги стали ватными, каждый шаг по обледенелой брусчатке отдавался тупой болью. Кот шел рядом, втянув голову в плечи, он буквально спал на ходу.

Я и сам мечтал только об одном: добраться до нашего чердака и провалиться в сон.

— Пошли через дворы, срежем, — хриплым, чужим голосом бросил я.

Мы свернули в узкую проходную кишку на окраине Охты.

Внезапно впереди, перекрывая выход в следующий колодец, из тени вывалились три фигуры. Местная рвань. Драные армяки, засаленные картузы, лица — сплошные кровоподтеки и серая щетина. Опохмелочная злость так и перла от них вместе с перегаром.

Кот мгновенно вскинулся. Я почувствовал, как он напрягся всем телом.

Старший из гопников — хмырь с провалившимся носом и бегающими глазками — неспешно выудил из рукава ржавую заточку. Поиграл ею, ловя скудный утренний свет на зазубренное лезвие.

— Опаньки… — хрипло, с присвистом выдал он, скалясь гнилыми зубами. — Гляди, ребята, какие мальчики красивые к нам в гости забрели. Сапожки-то на вас больно ладные, чистые. А карманы небось пухнут?

Он шагнул ближе, обдавая нас вонью.

— А ну, шпингалеты, скидаем обутку. Выворачиваем все, что Бог послал. И чтоб тихо, без вяканья. — Он полоснул заточкой по воздуху перед самым носом Кота. — А то попишу мордашки на ленточки, век девки любить не будут.

Я даже не дернулся. Усталость давала о себе знать, но эта троица вызывала лишь глухое раздражение. Скосив глаза на напарника, я заговорил ровным, почти скучающим тоном:

— Вот об этом я тебе и толковал, Кот. Ни ума, ни фантазии. Вся жизнь сводится к одной мысли, где бы найти медяк и пропить.

Кот моргнул, сбитый с толку моим спокойствием.

— Эти вон, — кивнул я на замерших оборванцев, — чудом до своих лет дотянули. С таким подходом долго не живут.

Вожак поперхнулся воздухом от такой наглости. Нож в его руке дрогнул.

— Ишь ты, борзый какой! — взвился он, брызгая слюной. — Какая молодежь пошла невоспитанная! Ну, сейчас я из тебя дурь-то повыпущу…

Кот напрягся, готовый к дурному обороту, а его рука полезла за пазуху за оружием.

Но я этого допускать не собирался, а потому железной хваткой вцепился в запястье пацана — пальцы сомкнулись на руке капканом.

Кот недоуменно дернулся, зло зыркнул на меня исподлобья.

Отпустив его руку, я шагнул вперед, одновременно сунув ладонь за пазуху.

Троица инстинктивно подобралась: ученые жизнью среди такой же голытьбы, как они сами, мелкие гопники ждали ножа.

Мои же пальцы легли на рукоять Смит-Вессона. Тяжелый металл приятно холодил кожу. Мгновенным движением я выдернул ствол из кобуры, но не стал тратить время на пустые разговоры.

Короткий шаг и выпад снизу-вверх, и массивная рукоять револьвера с влажным хрустом в печаталась прямо в челюсть вожака.

Гопник даже не крякнул. Глаза закатились, и он мешком осел в утоптанный снег, выплевывая кровавую слюну вперемешку с осколками зубов. Нож со звоном отлетел к стене.

Двое оставшихся шарахнулись назад.

Я плавно перевел ствол на того, что стоял справа. Большой палец сдвинул курок.

Щелк.

В стылой тишине двора звук взводимого механизма ударил по барабанным перепонкам.

Оборванцы обмякли. В их расширенных зрачках плескался животный ужас. Хотели выставить малолеток на сапоги, а напоролись не пойми на кого.

— Имена. Кликухи. Лежбище, — ледяным тоном процедил я.

— Ч-чего? — затрясся правый, не в силах оторвать взгляд от черного зева дула.

Ствол качнулся в его сторону.

— Морда я! А это Косой! — сорвался на фальцет мелкий хмырь, косясь на мычащего в сугробе подельника. — На Малой Охте мы… у Силантьихи в подвале угол снимаем! Не губи, барин!

Я смотрел на них несколько секунд.

— Я — Пришлый, — чеканя каждое слово, произнес я. — Понадобитесь — из-под земли выну.

Сняв курок с боевого взвода, я спрятал револьвер.

— Ходу, — бросил я Коту.

Мы вышли из арки на проспект. Напарник шел рядом, тяжело заглатывая морозный воздух. Его колотила крупная дрожь — адреналин стремительно отступал, возвращая свинцовую усталость.

Я скосил на него взгляд.

— Махать пером — удел дураков, — нарушил я молчание. — Визг, лишняя кровь, легавые. Кому это надо? Бить надо один раз. И так, чтобы они потом от одного твоего имени под себя ходили. Или на смерть. Понял?

Кот шумно выдохнул облачко пара. Кивнул.

— Понял, Сеня.

Мы вползли на чердак, едва переставляя чугунные ноги. После уличной стылости спертый, сухой жар ударил в лицо невидимой стеной. Пузатая ирландка гудела.

Упырь, Шмыга, Бяшка и Яська спали, натянув одеяла на самые головы. Из угла доносился ровный, присвистывающий храп.

Один Васян не спал: сидел, привалившись спиной к теплому кирпичу дымохода. Здоровяк опередил нас, уже успел скинуть свою маскировочную дерюгу и кое-как оттереть лицо от сажи. В руках он меланхолично вертел пустую оловянную кружку.

— Как добрался? — спросил я, стягивая заледенелое пальто. Пальцы слушались отвратительно.

— Спокойно, Сень. — Васян подавил широкий зевок, обнажив крепкие зубы.

— Добро.

Я опустился на свой тюфяк. Кот рухнул на соседнюю лежанку прямо в сапогах и отрубился еще до того, как его голова коснулась матраса.

Закрыл глаза. Темнота навалилась сверху.

Вынырнул я из глухой пустоты от настойчивого тычка под ребра.

— Сеня… А, Сеня.

С трудом разлепив веки, я сфокусировал взгляд. Надо мной нависал Спица. Через слуховое окно пробивался тусклый дневной свет.

— Чего тебе? — прохрипел я, садясь и жестко растирая лицо ладонями.

— Там лепила пришел. Доктор Зембицкий, — зашептал Спица, косясь на спящих товарищей. — Внизу топчется, говорит, дело срочное.

— Понятно. А тебе чего не спится? Чего вскочил? — Я спустил ноги на пол, нащупывая сапоги.

— Так жрать охота. — Спица погладил живот. — Пойду на кухню, может, Даша горбушку выделит.