— Спасибо, просветил, — кивнул я. И Бяшка довольно кивнул в ответ.

Выбравшись из подвала, я с головой окунулся в рутину. Время сжалось. Остаток дня закрутился тяжелым маховиком, состоящим из десятков мелких, но неотложных задач.

Сверху, из мезонина, доносился безостановочный стрекот машинок — Варя с девчонками гнали норму.

Я пересек двор и заглянул в каретный сарай. Здесь безраздельно властвовал Васян. Рыжий скинул куртку, домывал телегу. Рядом мерно хрустел овсом наш перекрашенный мерин.

К обеду Даша организовала кормежку. Ели молча, слаженно работая ложками. Горячая похлебка обжигала горло.

Ближе к вечеру, когда за окнами начали сгущаться ранние сумерки, я поднялся на чердак.

Крышка люка откинулась с натужным скрипом. У входа переминался Упырь. Заметив меня, он подобрался и молча указал подбородком на дальний угол.

Рябой лежал на матрасе. Неподвижно, но глаза открыты. Возле его лежанки сиротливо притулилась пустая миска с остатками хлебной каши.

Я подошел вплотную, землистая бледность на его лице слегка отступила, дыхание выровнялось, избавившись от влажного хрипа.

— Швы не тянут? — спросил я ровным тоном.

Григорий сглотнул и едва заметно качнул головой. Оценивающий, настороженный взгляд не отрывался от моего лица. Он все еще пытался просчитать мою игру.

— Лежи. Силы копи, — констатировал я, отворачиваясь.

И спустился вниз. День подходил к концу. Первый день нашего фальшивого карантина сгорел без остатка.

Выйдя на улицу, я сбежал с крыльца, натягивая воротник пальто.

У приоткрытой калитки маячили две тени. Ипатыч, окончательно протрезвевший и мрачный, о чем-то вполголоса переговаривался с Пелагеей. Заметив меня, старый дворник умолк и отступил на шаг, растворяясь в темноте. Женщина нервно оглянулась на улицу и плотнее запахнула пуховый платок.

— Нашла, Сенюшка, — зашептала она, подходя ближе. Дыхание срывалось белым паром. — В Коломне, на Мясной улице двенадцать, квартирка там большая. Вдова чиновничья комнату сдает, отдельный вход прям на черную лестницу. Дворник там из рязанских, ушлый мужик. Я ему трешку посулила, если он ничего не увидит и в домовую книгу нос не сунет.

— Добро, — кивнул я. — Готова принимать мужика?

— Да заждалась уже все, извелась.

— Жди тогда. — И я направился в сарай, где Васян расчесывал мерина.

— Запрягай. На дно телеги кинь соломы побольше. Сверху старыми одеялами застели. Рябого вывозить будем, нашлось ему местечко.

Спуск с чердака превратился в пытку. Рябой висел на плечах Кота и Спицы, едва перебирая ватными ногами. Лицо напоминало мел. Губы искусаны в кровь от боли.

Пока живой груз укладывали в повозку, я скользнул к черному входу. Нырнул под лестницу. Прислушался. Убедился в отсутствии шагов и залез в мешок. Быстро отсчитал ровно триста рублей ассигнациями. Бешеные деньги. Годовой заработок квалифицированного мастерового. Но благотворительностью здесь не пахло. Исключительно прагматичная инвестиция в ценный кадр.

Выйдя во двор, я подошел вплотную к телеге. Рябой лежал на соломе, укрытый одеялами. Пелагея суетилась рядом, подтыкая края одежды.

Я протянул женщине толстую пачку купюр, но взгляд жестко зафиксировал на лице бандита.

— Держи, Пелагея. Триста целковых, — произнес я будничным тоном. — На восстановление. Корми его мясным бульоном. Через пару дней загляну, проверю.

Григорий с трудом скосил глаза на деньги в руках марухи. Его кадык дернулся.

Рябой промолчал — сил не осталось. Но в его прищуренных глазах, помимо благодарности и жадности, я отчетливо прочитал липкий, холодный страх.

Хлопнул ладонью по дощатому борту.

— Трогай.

Васян дернул вожжи, на козлах покачнулись Кот и Упырь, Пелагея сидела в кузове рядом со своим мужиком и гладила его.

Телега натужно скрипнула и покатилась за ворота, растворяясь в петербургском тумане. Ипатыч с лязгом задвинул тяжелый кованый засов.

Я остался один посреди пустеющего двора. Запрокинул голову к черному небу и медленно, с наслаждением выдохнул. Сегодня можно выспаться. А завтра будет завтра.

Поднявшись на чердак, я принялся растапливать печи, и через пять минут пламя уже гудело, принося тепло.

Яська сидел рядом.

Наконец можно было подумать в тишине. В тайнике под лестницей покоились деньги, на чердаке было припрятано под дерюгами оружие, а под крышей золото и украшения.

Я сцепил зубы, глядя на пляшущее пламя. Сложил все яйца в одну корзину. Случись чего, мы разом останемся голыми и безоружными. Это никуда не годится, срочно требуются новые схроны.

Хлопнул люк. Заскрипели торопливые шаги.

Из полумрака к печи вынырнул Спица. Он с ходу протянул скрюченные, покрасневшие пальцы к печке. От его пальто явственно потянуло морозом и едкой, въедливой гарью. Глаза пацана лихорадочно блестели.

— Сеня! — выдохнул он, проглатывая окончания слов. — Там такое! От салона Амалии одни головешки остались!

Спица переступил с ноги на ногу, не в силах сдержать возбуждение.

— Пожарные ничего сделать не смогли? Выгорело нутро подчистую! Крыша внутрь рухнула. Только стены каменные торчат! Да и соседей чудом спасли.

Я протянул руку и жестко сжал его плечо, гася ненужную суету.

— Выдохни, Спица. Оставь пожарных в покое. Что люди болтают? Дворники, приказчики?

Он подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— Страшное болтают, Сеня. Я по дворам-колодцам покрутился, у черных ходов уши погрел. Приказчики из соседних лавок ходят белые как мел. Шепчутся, что пожар не случайность. Что немке перед красным петухом подметное письмо принесли. Требовали дань платить, а она, дура, полицию кликнула. Вот ее и спалили в назидание!

Губы сами растянулись в короткой усмешке. Психологическая бомба сдетонировала без осечек. Слухи разнесут информацию быстрее любых утренних газет. Барыги, получившие наши письма счастья, прямо сейчас трясутся от ужаса, боясь повторить судьбу строптивой немки. Репутация невидимой, отмороженной банды ушла в народ. Почва вспахана.

Со стороны дери, ведущей в приют, раздался тяжелый топот.

К спасительному свету ирландки вышли Васян, Кот и Упырь. Парни выглядели измотанными.

Рыжий стянул с головы шапку, утирая вспотевший лоб. Кот молча привалился к теплой печи, и Упырь, потоптавшись рядом, пристроился там же.

— Довезли, — хрипло отчитался Васян, перехватывая мой взгляд. — В Коломне тихо, квартирка неприметная. Пелагея вокруг Рябого наседкой квохчет.

Я удовлетворенно кивнул, оглядывая уставшие, но довольные лица своих парней.

Дрова в печи весело потрескивали, выстреливая мелкими искрами. Парни обступили раскаленный чугун, впитывая тепло.

Яська пододвинулся ближе к печке, скрестив ноги, и вытянул тонкие руки вперед. Отсветы пламени плясали на его не по-детски серьезном лице. Шкет шумно шмыгнул носом и вдруг выдал:

— Эх, благодать… Спасибо вам, блатцы, сто к себе взяли. Сизу вот у огонька, пузо касей набито. Холошо! А сейсас на папелти у Лавлы небось синеет от стузи налодец. Сопли молозят, копееску клянсат у богомолок.

Кот презрительно скривил губы.

— Дураки, потому и мерзнут, — хмыкнул он. — А попы ихние в тепле пузо греют да пирогами с осетриной давятся. Жадное племя. Я как-то на Сенной у одного батюшки шмеля увел, так там шея в три складки.

— Не скажи, — басовито прогудел Васян, потирая грудь. — Среди них и правильные встречаются. Которые последнюю рубаху отдадут. Только до начальства ихнего хрен достучишься, это да.

Я слушал их ленивую перепалку вполуха, глядя на тлеющие угли. Слова скользили мимо сознания, пока мозг внезапно не зацепился за одну фразу.

Лавра. Паперть.

Память мгновенно подкинула картинку: свистки городовых за спиной, топот казачьих коней и спасительная железная калитка в глухой стене. И бородатое лицо послушника или монаха, который впустил нас.

— А ну-ка, Яся, постой. — Я поднял на него взгляд. Парни тут же смолкли, почувствовав изменение в моем тоне. — Монах тот. Пахомыч. Который нас от облавы через калитку вывел. Ты же его хорошо знаешь?