Мы покинули сарай и двинулись через стылый двор к бане. У самого крыльца нагнали остальных. Кот и Упырь, тяжело дыша, как раз затаскивали хромающего, бледного от боли Сивого на обледенелые ступени. А Бяшка тащил чистые полотенца.

Тяжелая, набухшая от влаги дверь поддалась с натужным скрипом. Мы ввалились в предбанник, спасаясь от кусачего морозного ветра. Жаркое, влажное тепло мгновенно охватило озябшие тела. Васян сгрузил храпящего Ипатыча прямо на широкую лавку у входа — пусть проспится в тепле.

Сивый, торопливо скинув рубаху, хромая, двинулся было следом за Котом к приоткрытой двери в парилку. Я перехватил его за плечо.

— Стоять. Ты куда собрался?

— Кости погреть, Сеня. Нога ноет, мочи нет.

— Со швом? — Я жестко посмотрел ему в глаза. — В парную? Хочешь, чтобы рана вздулась и загноилась к утру? Отрежем тогда твою ногу по самое колено, Ипатыч пилу одолжит. Сиди здесь, в моечной.

Я придвинул к лавке деревянную шайку, плеснул туда кипятка из котла, разбавил холодной водой до терпимого состояния и кинул кусок серого мыла.

— Обтирайся аккуратно. И чтобы на нитки ни капли не попало.

В парилке тем временем начался ад. Васян, заняв почетное место у каменки, щедро плеснул из ковша. Раскаленный пар ударил под потолок, заставив пацанов дружно охнуть. Захлестали березовые веники.

Яська не полез на верхний полок. Карлик устроился на нижней ступеньке, поближе к двери предбанника, чтобы его отлично слышал умывающийся Сивый. Его распирало от эмоций, и он с упоением превратил свой рассказ в настоящий театральный фарс.

— Сивый, ты бы видел этого генелала! — вещал малец, размахивая облезлым веником как саблей. — Стоит, усами шевелит, тлостью стучит, аки талакан! А дохтул ему так стлого: «У нас тут эпидемисеский палотит!»

Сивый, осторожно обтираясь, хмыкнул.

— Чего-чего?

— Па-ло-тит! Свинка по-насему! — Яська выпучил глаза и до предела надул щеки, демонстрируя масштабы катастрофы. — Я к нему тянусь и говолю: «Дяденька, у меня салики надулись, и в штанисках голит!» А дохтул легавых добивает: «Олхит, ваше плевосходительство! На семя бьет!» Генелал как за свое хозяйство схватится, да как длапанет к волотам! Только пятки свелкали!

Из парилки грохнул густой бас Васяна, мгновенно потонувший во всеобщем хохоте. Сивый смеялся до слез, держась за живот и стараясь не дергать больной ногой.

Я сидел на верхней полке, вдыхая обжигающий воздух, и смотрел на них сквозь белесую пелену пара. Никакой иерархии в этот момент не существовало. Была просто стая, почти семья.

Когда мы вывалились из предбанника во двор, вечер уже окончательно вступил в свои права. Густая морозная тьма накрыла Петербург, проглотив очертания приюта. Стылый ветер обжигал легкие, но тела, раскаленные докрасна, холода совершенно не чувствовали. От наших распахнутых курток валил густой пар. Мы молча, быстрым шагом пересекли двор и поднялись на чердак через кладовую приюта.

Я стянул с шеи влажное полотенце и обвел взглядом своих людей. Распаренные, уставшие, но довольные.

— Помылись, выдохнули, посмеялись, — негромко произнес. — Вы сегодня выложились, молодцы.

Пацаны радостно загудели и начали расползаться по кроватям. Но я прекрасно помнил, что мы все еще сидим на пороховой бочке.

— Однако сегодня будем дежурить. — Я постучал костяшками по полу, привлекая внимание. — На чердаке у нас гость, за ним нужен пригляд. Каждые два часа смена. Глаз не смыкать, слушать каждый шорох. Кот, заступаешь первым. Спица, меняешь его в полночь. Потом Бяшка, я, а с утра Упырь.

Поднявшись, я подошел к Рябому. Он все еще находился в глубокой отключке, хотя тяжелое, хриплое дыхание говорило о том, что действие лошадиной дозы лауданума постепенно сходит на нет.

Я присел на корточки рядом, вглядываясь в осунувшееся, серое лицо. Заострившиеся скулы, запавшие глаза. Почему он так долго не приходит в себя? Ответ напрашивался сам собой: ранение в живот, дикая потеря крови плюс общее истощение организма. Все это вытянуло из него все соки, и теперь тело просто вырубило рубильник.

Проверил повязку — кровь не сочилась. Жить будет. Если, конечно, сам не наделает глупостей, когда очнется.

Ночь тянулась медленно, под мерное потрескивание дров и завывание ледяного ветра.

Наступило тихое морозное утро. Бледный, сизый свет начал пробиваться сквозь щели под крышей, выхватывая из полумрака стропила и пыльные углы. Приют внизу постепенно просыпался — послышались первые приглушенные шаги, скрип половиц.

Я открыл глаза и сел на своем одеяле, мгновенно сбрасывая остатки сна.

На продавленном матрасе сидел Рябой.

Он тяжело опирался спиной о стену. Лицо бледное, как у мертвеца, на лбу блестит холодная испарина, грудь тяжело вздымается. Но взгляд…

Взгляд у него был абсолютно осмысленный. Цепкий, колючий, настоящий волчий взгляд. Он молча сканировал чердак, оценивая обстановку.

А в двух шагах от него на перевернутом деревянном ящике замер Упырь.

Пацан сидел неестественно прямо, напряженный, как сжатая до предела пружина. Он сверлил гостя тяжелым, немигающим взглядом. Его правая рука, скрытая от Рябого полой куртки, лежала на рукояти ножа. Я с первого взгляда понял эту позу: одно неверное или резкое движение Рябого, и Упырь без колебаний всадит ему нож в шею. Рябой из-за угла обзора и слабости ножа не видел, но явную угрозу от угрюмого подростка точно чувствовал.

Я поднялся на ноги. Хрустнул затекшей шеей и негромко скомандовал остальным пацанам, которые уже начали шевелиться на своих лежанках:

— Подъем.

Сонная стайка быстро подобралась. Я кивнул на лаз:

— Дуйте вниз. Пожрите, умойтесь. Упырь, ты тоже свободен.

Упырь нехотя оторвал взгляд от Рябого, медленно спрятал нож и молча кивнул. Через минуту тяжелая доска лаза со скрипом встала на место. Мы остались одни.

Только треск поленьев в печурке нарушал повисшую тишину. Я неспешно пододвинул ящик, на котором только что сидел Упырь, устроился напротив Рябого, опираясь локтями о колени, и спокойно произнес:

— Ну что… поговорим?

На чердаке повисло тяжелое молчание.

Я опустился на освободившийся ящик. Нож покоился в голенище сапога. Оружие под рукой успокаивало. Сложив руки на груди, я принялся молча изучать Рябого.

Григорий рыскал взглядом по углам. Он явно пытался понять, где оказался, и одновременно вглядывался в мое непроницаемое лицо. Дышал бандит с видимым трудом. Вид имел болезненный: землистая кожа туго обтянула череп, на лбу выступила холодная испарина.

Наконец его колючий взгляд остановился на мне. Потрескавшиеся губы с усилием разлепились.

— Ты меня вытащил? — прохрипел он.

Я чуть склонил голову, не меняя позы.

— Вытащил, — ровным тоном констатировал я. — И жизнь сохранил. Доктору заплатил за твой зашитый живот. Я дал слово и свое обещание сдержал.

Григорий сглотнул, кадык дернулся на худой шее. Пальцы бандита вцепились в край одеяла, до хруста сминая колючую ткань. Он долго собирался с мыслями, прежде чем прервать затянувшуюся паузу.

— А Иван Дмитрич? — выдавил Рябой. Голос прозвучал сипло, едва пробиваясь сквозь гул гуляющего под крышей сквозняка.

Я лишь равнодушно пожал плечами:

— А нет его больше, — уронил я ровным тоном.

Гость поперхнулся воздухом. Зрачки расширились, впалая грудь замерла на полувдохе.

— Ты? — выдохнул он одними губами. В коротком слове смешалось неверие, удивление и непонимание.

Я кивнул. Просто подтвердил факт.

Григорий судорожно сглотнул вязкую слюну. Рука, сжимавшая ткань, заметно задрожала.

— А общак? — сорвавшись на шепот, спросил бандит. — Паук?

— Взяли, — спокойно ответил я.

Рябой обмяк. Словно из позвоночника выдернули стальной прут. Он бессильно откинулся на стену, уставившись в дощатый потолок стеклянным взглядом.

Я дал ему время. Пусть пожует эту информацию, проглотит и переварит. Пусть до конца осознает, что привычная реальность, где он ходил в авторитете под крылом могущественного пахана, стерлась в порошок.