Я кивнул. Именно такая ниточка мне и была нужна.

— Найди, что получше. У тебя четыре часа.

— Три, — поправила Лиса, соскользнув с лавки. — Мне ещё переодеться надо, если в Верхний город лезть.

— У тебя есть, во что переодеться?

Она посмотрела на меня с тем выражением оскорблённого профессионализма, с каким хирург смотрит на пациента, спрашивающего, умеет ли доктор держать скальпель.

— Наставник. Я могу выглядеть как служанка, как дочка торговца, как нищенка и как ученица из Академии. Четыре комплекта. Профессия обязывает.

— Иди.

Она исчезла так же бесшумно, как появилась, и я подумал, что через пару лет эта девчонка будет опаснее любого шпиона в Империи, если, конечно, я успею вложить ей в голову достаточно дисциплины, прежде чем природная склонность к авантюрам заведёт её туда, откуда будет очень сложно выбраться.

А пока Лиса работала, у меня было ещё одно дело, которое по сложности переговоров легко могло соперничать с кейсом коменданта, а по непредсказуемости результата и превзойти.

Мне нужно было уговорить Серафиму пойти на приём, а Серафима Озёрова и светские мероприятия сочетались примерно так же, как кошка и наполненная ванна: теоретически её туда можно засунуть, практически чревато увечьями для всех участников.

Я нашёл её в библиотеке Академии, за столом у дальнего окна, в окружении стопки книг такой высоты, что за ней можно было бы спрятаться от кавалерийской атаки. Серафима делала домашнее задание с тем сосредоточенным выражением, которое у неё появлялось всякий раз, когда она хотела, чтобы весь мир оставил её в покое, а мир, как обычно, не слушался.

— Сима.

Она подняла голову, и фиолетовые глаза скользнули по мне так, как скользит прицел арбалета, когда стрелок ещё не решил, стоит ли тратить болт, но палец уже лёг на спусковой крючок.

— Артём, мне нужно разобрать ещё три главы, и если ты пришёл звать меня на очередную тренировку, то у меня сегодня выходной, о чём мы, кажется, договаривались.

Я подтащил ближайший стул, развернул его спинкой вперёд, сел верхом и сложил руки на спинке.

— У меня есть предложение поинтереснее. Сегодня вечером у коменданта состоится приём. Вроде как торжественный ужин по случаю приезда какого-то важного гостя. И мне нужна спутница, при виде которой у собеседников пропадает желание юлить, тянуть время и делать вид, что они не расслышали вопрос. А ты, Сима, обладаешь этим талантом в таких промышленных масштабах, что мне было бы просто обидно им не воспользоваться.

Серафима откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне провести вечер в зале, набитом людьми, которые будут пялиться на мои уши, шептаться за спиной и делать вид, что не шепчутся, пока я буду стоять рядом с тобой и притворяться, что мне это всё не хочется заморозить вместе с их дурацкими улыбками?

Я сделал вид, что задумался, почесал подбородок и кивнул с таким серьёзным видом, будто она только что изложила расстановку сил перед генеральным сражением.

— Ну да, примерно так. Только ты не будешь притворяться, а просто будешь собой, и этого более чем достаточно.

Серафима чуть наклонила голову, и я заметил, как пальцы, лежавшие на странице книги, едва заметно дрогнули, хотя лицо осталось совершенно неподвижным.

— Ты так говоришь, будто я какое-то оружие, которое ты берёшь с собой на переговоры.

— Между прочим, самое красивое оружие в моём арсенале.

Кончики ушей мгновенно порозовели, и Серафима, которая совершенно точно это почувствовала, потому что не почувствовать такое невозможно, сделала единственное, что могла: перешла в атаку.

— Ты невыносим…

— Знаю. Так что, в семь?

Она выдержала паузу, ровно такую, чтобы продемонстрировать, что решение далось ей нелегко, хотя оба мы прекрасно знали, что она согласилась ещё на слове «приём».

— В семь, — сказала она наконец тоном человека, который оказывает одолжение вселенского масштаба. — Но если опоздаешь хоть на минуту, я уйду, и можешь сам развлекать коменданта своим обаянием.

— Моего обаяния хватит, но без твоего будет скучно.

— И если кто-нибудь скажет «эльф»…

— Никто не скажет. А если скажет, я разберусь с ним раньше, чем ты успеешь кого-нибудь заморозить. Мне даже магия для этого не понадобится, достаточно будет объяснить человеку, что он только что оскорбил спутницу наследника Великого Дома, и дальше его собственное воображение сделает всю работу.

Она посмотрела на меня, и на долю секунды в фиолетовых глазах мелькнуло что-то тёплое и настоящее, что-то, чему не место в арсенале ледяной Озёровой.

— И не вздумай называть меня Симой при людях.

— Вот тут, — я поднялся со стула и развернул его обратно на место, — никаких обещаний, Сима…

Я двинулся в сторону выхода, а уже у двери услышал за спиной тихий хруст замёрзшей чернильницы.

Лиса вернулась через два с половиной часа, когда я уже успел просмотреть выкладки Игната по торговым объёмам, набросать в голове примерный план разговора с Жилиным и дважды выслушать от Сизого историю о том, как он в одиночку защищал караван от стаи степных волков, которая с каждым пересказом обрастала новыми подробностями: в первой версии волков было штук пять, а караван состоял из двух телег, во второй волки размножились до полутора десятков, телеги превратились в обоз с золотом, а среди спасённых каким-то образом оказалась прекрасная знатная химера, которая потом якобы плакала от благодарности и звала Сизого жить в своё поместье.

От такой чести он, само собой, отказался, потому что уже тогда отдал своё сердце Ласке, и на этом месте голос Сизого дрогнул, а потом и вовсе оборвался. Голубь замолчал, уставился на свои перья, после чего сделал вид, что начал их чистить.

Дело в том, что уже несколько месяцев Миры не приходило никаких вестей о поисках Ласки, и мне стоило немалых трудов удержать Сизого от того, чтобы он не сорвался искать её самому, потому что «искать» в его исполнении означало бы нестись через полмира без плана, без денег и без малейшего представления о том, куда именно нестись.

Я не стал ничего говорить, просто положил ему руку на плечо и сжал, коротко, по-мужски, потому что слова в таких случаях только мешают, а Сизый и без слов понимал, что я помню, что я не забыл и что, когда придёт время, мы разберёмся с этим вместе. Химера шумно выдохнул, тряхнул перьями и буркнул что-то невразумительное, что при большом желании можно было расслышать как «спасибо, братан», а при ещё большем желании как «отвали, я в порядке», хотя ни то ни другое не было правдой.

Вот в эту-то тишину и вошла Лиса. Она села на лавку у стены, подтянула ногу под себя, и я заметил, что на ней теперь было платье служанки из Верхнего города.

— Нашла, — сказала она, и в голосе была та ровная, сухая интонация, которая появлялась, когда Лиса была уверена в своей информации на все сто процентов и не собиралась тратить время на оговорки. — Кузнечная, дом шесть, второй от угла. Тихая улица, ничего приметного. Там живёт женщина, зовут Марфа, ей лет тридцать, может чуть меньше, из местных, тихая, ни с кем особо не водится. С ней двое детей: мальчик лет пяти, девочка лет трёх, может четырёх.

Она поскребла обкусанный ноготь.

— Соседи знают, что за дом платит кто-то сверху, но кто именно, никто не говорит, и не потому что не знают, а потому что боятся. Я зашла через кухарку из соседнего дома, представилась девчонкой, которая ищет работу у хороших людей, и та разговорилась. Сказала, что «хозяин» приходит два-три раза в неделю, всегда вечером, всегда один, без охраны. Одевается просто, кафтан без знаков, шапку надвигает на лоб. Кухарка его в лицо не видела, но описала фигуру, походку и привычку хлопать калитку левой рукой. По всем признакам это Гнедич, хотя я бы для верности ещё одну проверку сделала.

— Не нужно, — сказал я. — Этого более чем достаточно.

— Ещё кое-что. — Лиса чуть понизила голос. — Мальчик на него похож. Я видела ребёнка во дворе, когда проходила мимо. Те же глаза, тот же подбородок. Соседка говорит, Марфа при детях Гнедича по имени не называет, но мальчик один раз проговорился подружке кухарки, что «папа приносит сладости и называет его волчонком». Борис Семёнович, к слову, в молодости имел прозвище Волк, это мне Грач рассказывал ещё месяц назад, когда мы про коменданта болтали.