— Тьфу ты, пропасть! — Васян в сердцах сплюнул на доски и с грохотом опустил свой мешок. — Бяшка, гнида кудрявая! Ты чего по чужим чердакам в темноте прячешься⁈ Замок куда дел⁈ Я ж тебя чуть с перепугу голыми руками не удавил!

— Да он же не закрыт был, вот я его и гвоздиком, Сень, честное слово, гвоздиком! — заверещал он, не давая мне и рта раскрыть, и рухнул на колени прямо у печки. — Беда, братцы! Облава на Апрашке!

В нем тут же проснулся истинный уличный торгаш. Несмотря на животный страх, он начал разыгрывать перед нами настоящий театр одного актера. Паника в его голосе причудливо мешалась с нескрываемой, почти детской гордостью за собственную ушлость.

— Сижу я, значит, у Шилова в лавке, товар перебираю, никого не трогаю! — горячо зашептал Бяшка, активно размахивая руками. — Вдруг летит шкет знакомый, глаза по плошке. Кричит: «Бяшка, ховайся! По рядам сам Серый барин, — околоточный наш, Егор Игнатьич, — чешет! А с ним чужой легавый! Поспрошали тех, кто железом торгует, а теперь до тебя собрались!»

Бяшка всплеснул руками, картинно закатив глаза.

— Я, как услышал про чужого легавого да про железо, сразу смекнул: дело труба! Это тот самый шпалер всплыл, что я тебе, Сень, сосватал! Думаю: все, хана моим кудрям, сейчас скрутят и на каторгу! А бежать-то некуда — они уже в начале ряда, пути отрезаны!

Пацаны вокруг меня затаили дыхание, слушая эту криминальную поэму. Я плавно спустил курок и убрал револьвер за пояс, но расслабляться не спешил.

— И что я делаю? — Бяшка гордо выпятил грудь в рваном зипуне. — Я свои сапоги новые, хромовые — брык с ног и под прилавок! Хватаю эту рванину дворницкую, на плечи кидаю. Из печурки сажи мазанул — и на рожу! На горб ящик пустой из-под гвоздей взвалил, согнулся в три погибели и пру прямо на них босиком по грязи!

Он сгорбился, показывая, как именно шел, и скривил перемазанное лицо в жалобной гримасе.

— Иду, ноги волочу и гнусавлю дурным голосом: «Дологу, балин, дологу, не взыщите…» А Игнатьич на меня только зыркнул брезгливо, ручищей своей толстой оттолкнул. Мол, пшел вон, рвань, и прямиком к нашему пустому прилавку шагнул! А я за угол шмыг и ходу! До самой ночи на задах Апрашки сидел, за складами вонючими прятался, дышать боялся. А как стемнело задами, огородами, что есть духу к вам сюда прибежал!

— Ну ты и жук! — восхищенно гоготнул Кот, хлопая себя по ляжкам. — Чиста циркач!

— Ворона в павлиньих перьях! — поддержал его Шмыга, ухмыляясь. Пацаны искренне оценили смекалку.

Но Бяшка вдруг замер. Одобрительный смех парней словно вывел его из транса. Вывалив главную новость и немного успокоившись, он смешно задвигал носом, принюхиваясь к нашему отряду. Его взгляд упал на звякнувшие мешки, затем на обгоревший башмак Кота.

— Братцы… — озадаченно протянул он, отступая на шаг и хлопая ресницами. — А чем это от вас несет так страшно? Порохом, что ли? И землей сырой… Вы где войну-то начали на ночь глядя?

Кот со Шмыгой переглянулись и заржали бы еще громче, но я поднял руку. Смех оборвался мгновенно.

— Погоди-ка, лицедей, — холодно осадил я его, проигнорировав вопрос про порох. — А как ты вообще нас здесь нашел? Откуда про чердак прознал, да еще и про черный ход?

Бяшка похлопал перемазанными сажей ресницами, словно удивляясь моему непониманию.

— Да окстись, Сень! Куда ж мне еще бежать было, как не к своим в приют? Да тебя искать? Я к Ипатычу. Старик и сдал вас с потрохами. Говорит: Сенька с орлами теперь на чердаке барином живет. И про переулок глухой сказал, и про то, что дверь с черного хода ты только притворяешь…

Я мысленно выругался. Ипатыч, старая болтливая калоша. Добрая душа. Завтра же придется провести с ним воспитательную беседу о том, что язык за зубами иногда спасает жизни. Но сейчас было не до него.

Бяшка радовался своей хитрости, а зря. Он совершенно не понимал масштаба надвигающейся катастрофы.

Мой мозг уже просчитал ситуацию. Чужой околоточный — это сто процентов Никифор Антипыч с Лиговки. Кольцо сжималось с пугающей скоростью. Вынули пулю из брюха Фиксы, определили калибр и пошли трясти барыг. Раз легавые уже искали конкретно Бяшку, значит, продавец раскололся до самого дна и ткнул на него.

А это значило, что до нашего приюта остался ровно один шаг. Сюда нельзя было пускать полицию ни при каких обстоятельствах. Если легавые придут с обыском, найдут мешки с железом или краденое золото — мы потеряем все. Нас закроют, а мелочь сдохнет на улице. Я-то с парнями, может, и уйду, залягу на дно… Но это совсем не то, к чему я иду.

Ждать было нельзя. Глухая оборона исчерпала себя. Нужно было срочно рубить голову змее. Нет Козыря — нет заказчика. Умрет авторитет Лиговки — начнется дележ власти, на улицах вспыхнет резня за территорию, и легавым станет резко не до продавцов старых револьверов. Да и перед Антипыча перестанет светить награда, обещанная Козырем, а там и с ним можно будет поговорить попробовать. Карман он и есть карман!

Все это пролетело в моей голове буквально за несколько мгновений, пока я глядел на Бяшку.

Кудрявый паренек, выглядевший как херувимчик, оказался на диво ушлым. Соображал быстро, да и инстинкт самосохранения работал как часы. А главное — он не пошел сдаваться полиции, чтобы выторговать себе прощение, хотя легко мог бы навести их на нас. Побежал сюда и предупредил.

— Значит так. — Мой голос прозвучал в тишине чердака холодно и властно. — На рынок тебе хода больше нет. Запрещаю. Тебя там завтра же скрутят.

Бяшка испуганно сглотнул, переминаясь с ноги на ногу.

— Хозяину скажешься больным через уличного мальчишку, — продолжил я, принимая решение. — Заляжешь на дно здесь. И с этого дня будешь ходить с нами. Уж будет тебе интерес — может, и не сразу, но будет. И спасибо, что предупредил, — кивнул я.

Бяшка растерянно моргнул, переваривая услышанное. Покосился на угрюмого Васяна, на мешки с оружием.

— Добро пожаловать в семью, Бяшка.

Парень судорожно кивнул. В его глазах читалось понимание: обратной дороги нет.

Напряжение, висевшее под приютской крышей, медленно спало.

— Ладно, Васян. Война войной, а обед по расписанию. Печку топи, — скомандовал я, скидывая куртку.

Гигант крякнул, подошел к ирландке, открыл тяжелую чугунную дверцу и, надрав бересты, чиркнул спичкой. Затем кинул туда хвороста, а чуть позже — несколько сухих поленьев. Огонь весело загудел, с аппетитом пожирая дерево и отбрасывая на бревенчатые стены уютные, пляшущие блики. На чердаке запахло нагретой глиной и смолистым дымком.

Парни, зевая и почесываясь, принялись укладываться кто где.

Там же, найдя место поудобней, улегся и я. Глаза слипались, но мозг продолжал работать, полночи выстраивая разные схемы. Новость с Антипычем не давала покоя.

Проснулся с тяжелой, чугунной головой. Парни еще спали вповалку, сопя и изредка вздрагивая во сне. Бяшка, свернувшись калачиком у самой печки, бормотал что-то невнятное.

Я сел, растирая лицо ладонями. Ночной хаос улегся, оставив после себя холодную, безжалостную ясность. Ситуация накалилась до предела.

Да еще и денег надо, а заначка такими темпами скоро покажет дно. Рябого выкупать надо, ни чиновник Пелагеи, ни Зембицкий за спасибо работать не будут. Да еще и приют… Там копейка, там рубль… Чтобы раздобыть денег, надо в Москву, а тут тоже не бросишь. Ситуация сама по себе не рассосется. Единственный вариант быстрых денег — это общак Козыря, который сдал Рябой.

«Война кормит войну», — вспомнил я старую максиму. Решено. Берем хазу Козыря. Это убьет сразу двух зайцев: даст нам капитал и нанесет удар в самое сердце врага.

Приняв решение, я растолкал Кота и Упыря.

— Подъем. Есть дело.

Пацаны подскочили, протирая заспанные глаза.

— Дуйте на Малую Итальянскуюу, — тихо, чтобы не разбудить остальных, скомандовал я. — Найдете там магазин сохранения зимнего платья. Прямо напротив него должен быть богатый дом. Изучите фасад, подъезды, посчитайте, сколько выходов. Внутрь не лезть, глаза не мозолить. Поняли? А если кого знакомого там увидите — совсем хорошо будет.