Я остаюсь у входа в зал и отказываюсь войти внутрь. Мой взгляд выцепляет знакомое лицо — Су Бок и пара незнакомых ребят. Он посмотрел в мою сторону. Я неловко машу рукой, но тут же вспоминаю, где нахожусь, и делаю вид, что просто чешу голову.

Кажется, он меня не заметил. Я с облегчением вздыхаю и захожу внутрь — просто чтобы не торчать на виду. Я слоняюсь между чужими полками, рассматриваю фотографии умерших и застываю рядом с теми, кто на снимках в школьной форме.

Я смотрю на них и думаю о том, что у этих людей была какая-то своя жизнь до того, как она закончилась.

Сон Джэ продолжает играть на публику в ильчжинские заигрывания. Лапает меня под одеждой не для отвода глаз, а жадно, чтобы набрать новых впечатлений для дрочки. Загоняет пальцы в трусы чуть ли не по локоть, лижет шею. Разница теперь в том, что он действительно использует эти моменты, чтобы дотронуться до интимных мест, а не просто делает вид.

Он подозревает, что наши «отношения» приказали долго жить, раз секса за последнюю неделю не было ни разу. Смотрит на меня, как коршун. Он ссыт от мысли, что я переключилась на Су Бока или кого-то ещё, что наши отношения иссякли.

Вот она правда: дай человеку возможность делать всё, что он хочет, без ограничений, сними с него чувство вины и границы правильного — и всё рухнет в ад в тот же момент. Он лезет мне между ног, потому что боится: здесь, в столовой, это теперь единственное место, где это ещё возможно проделать. Из «хорошего» парня он мгновенно превращается в подонка, просто натянув на себя оправдание тем, что «у нас с тобой это было», движимый страхом, что больше никогда не будет.

Он — сладкая шлюшка. Он охуенно ебётся, но на этом всё. Как человек он — абсолютный ноль. Ни в плюс, ни в минус. Просто потребитель. Мне противно от себя за то, что я хотела его полтора года.

Тогда, на кухне, он ничего не сделал. Просто сидел сложа руки. Пока я плакала.

Он зажимает меня в туннеле. Приваливается всем телом, не давая вырваться, почти приседает, вдавливая свои ноги между моими.

Он шепчет тихо в ухо:

— Я сделал что-то не так, да? Тебе не понравилось в последний раз? Скажи, я исправлю…

Он утыкается мне в шею:

— Клянусь, я не буду бузить и ныть про отношения, я обещаю. Про Су Бока тоже. Это вообще не моё дело.

Он поднимает руки вверх:

— Я просто полижу тебе прямо здесь, хочешь?

Он берет мою руку и сосет большой палец. Затем слегка приподнимает край юбки, поглаживая кожу ноги, и смотрит на меня:

— Или пойдем ко мне? Брат на работе.

Он резко останавливается, с силой втягивая воздух.

— Ты меня больше не хочешь? Я тебе надоел, да? — он почти срывается на плач. — Могла бы просто сказать, а не реветь, когда я сказал, что люблю.

Он отстраняется — медленно. Подбирает рюкзак с земли, разворачивается и уходит, выдыхая сквозь зубы:

— Зачем я вообще это сказал?

Глава 10.

Я подбираю свой рюкзак и тащусь. В школе начинается новый виток ада, но мне всё равно. Меня лапают все, кому не лень, а я так устала, что даже не могу сопротивляться.

​

В этот аттракцион «шаловливых ручек» меня втягивает Дон Хван. Он самый мерзкий из них. У него вечно влажные волосы у корней, острый нос и губы с пиками вместо вершин. Он не урод, но вызывает у меня физиологическое отвращение на грани тошноты. Я давлю рвотные позывы, когда он дотрагивается. У него неприятный, едва уловимый запах — тошнотворный, как у покойника.

​Я дышу часто, хлебая воздух ртом. Он вклинивается коленями между моих ног. Я шепчу:

— Отпусти, меня сейчас вырвет.

​Я дёргаю руку, которую он зажал, затем вторую, подношу к губам. Пытаюсь удержать то, что рвётся изнутри. Дон Хван резко отступает:

— Больная.

​Я сажусь на корточки и опускаю голову. Наверное, сейчас свечу бельём на весь коридор. Потом резко темнеет в глазах — я ещё слышу голоса, но зрение отключено. Это какой-то дебильный обморок, ненастоящий.

​Меня кто-то несёт, а потом всё стирается. Я в медпункте. Меня принёс какой-то левый пацан из параллельного класса. Я кланяюсь ему. Врач внимательно шарит глазами по мне:

— Ты не беременна?

​Я не отвечаю. Меня от неё тошнит, и от её вопроса тоже. Я пытаюсь встать и тут же падаю. Нога не слушается — вернее, двигается плохо. Я снова падаю и начинаю реветь. Незнакомый мальчик протягивает салфетку, я смотрю на неё, но не могу себя заставить взять.

​Меня ведут к школьному психологу. Ноги не слушаются. Я смотрю на этого парня, что принёс меня, и в упор не узнаю. Перевели недавно? По правде, мне вообще нет никакого дела до ребят с параллели, я их не запоминаю.

​Он уходит. Психолог спрашивает:

— Мы можем позвонить твоим родителям, чтобы они тебя забрали. Что-то случилось? Тебя что-то сильно расстроило?

​Я плачу и не могу остановиться. Она даёт мне стакан воды, но я не могу заставить себя сделать глоток.

​Я возвращаюсь к концу урока. Сон Джэ не смотрит в мою сторону, зато оглядываются все остальные. Уже завтра главной сплетней будет то, что Сон Джэ бросил меня, потому что я залетела. Спасибо медсестре за её «диагноз».

​Я открываю учебник и слушаю учителя.

Я сижу в туалете, достав телефон. Это телефон Ан Джи. Его никто не трогал с тех пор, как его не стало — два года, модель уже безнадёжно устарела. Я перебираю фотки и плачу. Дни превратились в бесконечный плач; глаза красные и опухшие круглые сутки. Я не могу успокоиться.

Сон Джэ подходит в коридоре:

— Ты действительно беременна? От меня?

Мне смешно. Я смеюсь сквозь слёзы и отталкиваю его:

— Ненавижу тебя. Скот.

Я ухожу. Меня пересаживают со своего места на заднюю парту. Руки все в царапинах — я опять начала скрести себя ногтями. Хорошо, что у меня есть кошка: всегда есть на кого свалить эти следы.

В классе я выкидываю свой обед из контейнера в пакет, а потом в мусорку.

В туалете снова те отмороженные: повисли на дверке кабинки. Мне уже плевать. Я иду мимо, прямо под их пристальным взглядом, закрыв глаза и заткнув уши. Я хожу с берушами. Отличный лайфхак: отрубает мир процентов на девяносто. Для меня звук — это не просто информация, это способ быть в обществе и взаимодействовать. Ничто так не снимает тревожность, как полное отключение звука.

Потом сижу, листая телефон. Они вырывают его у меня из рук. Я ловлю одну из них за волосы и держу в удушающем захвате. Я сильнее, чем любая из них, и она это чувствует — её глаза лезут из орбит.

Мой голос абсолютно спокоен:

— Я тебе руку сломаю, а скажу, что ты поскользнулась.

Я не шучу. Честно говоря, мне до безумия хочется претворить эту угрозу в жизнь. Я повторяю это ещё раз, глядя ей прямо в лицо. Телефон мне возвращают сразу.

— Господи, да там даже интернета нет, какое же старое дерьмо, — бросает одна из них, отходя в сторону.

Я сижу, уткнувшись в телефон, и вытираю слёзы. Ан Джи был моим социальным клеем. Чувак, который излучал такое дружелюбие, что его хватало на нас двоих.