«Сказание о Хон Гиль Доне»… Утопия, в которой все страдают. Су Бок качает головой, вытирая слёзы от смеха, и зажимает рот рукой, издевательски ухмыляясь.

Со Е Джи делает нам замечание. Мы встаём и механически извиняемся. Сон Джэ смотрит с раздражением — он ревнует. Сходит с ума, бедный дебил. С ним бесполезно обсуждать подобное: он тот, кому нужно объяснять шутку трижды, и он всё равно не «втыкает», в чём юмор.

Мы с Су Хеком могли бы стать друзьями, если бы не разный социальный статус.

Это ли не высшая степень лицемерия? Друзья, стыдящиеся друг друга.

Я проговариваю это шёпотом, и он отбивает пять по моей ладони — со стороны это похоже на финал невидимой драки.

Отец, стыдящийся сына и отказывающийся его признавать. Почему? Со Е Джи выставляет злодеем отца, но он — такая же жертва идеального общества, как и мы все. Я киваю на класс, и Су Хек, понимая, о чём я, лишь пренебрежительно машет рукой. Вся их «утопия» насквозь пропитана трагедиями, которые они упорно не желают замечать.

— Человек не должен терять полностью человеческое лицо, — вещает учительница.

А Су Бок в этот момент «жжёт».

— Где твой подбородок, сучка? Ты его потеряла! — шепчет он мне, глядя на учительницу.

Я прикрываю рот кулаком и притворяюсь, что закашлялась, чтобы скрыть приступ истерического смеха.

Вот я снова у этого нахлебника. Он начинает заботливым, приторным голосом:

— Ваша мать сказала, что вы недавно были у директора в связи с доносом о сексуальных домогательствах. Вы на самом деле не испытывали давления со стороны обвиняемого? Мать говорит, что после этого он приходил к вам домой. Он угрожает вам? Вам нужна помощь? Если вы стали жертвой буллинга или сексуального насилия, помните: никогда не поздно попросить о помощи.

Я спрашиваю с удивлением:

— Да, серьёзно? И куда же обращаться?

Я смеюсь.

— К вам, что ли, в рамках терапии? Утром травма — вечером проработка. Утром травма — вечером проработка? Господи, как жаль, что здесь нет Су Хека, он бы оценил. Такой ржач.

— Су Бок — это мальчик, который вам нравится? — он лезет в блокнот и быстро записывает имя, как будто оно сразу всё объяснит, расставит по местам.

— Су Бок прикольный, но у меня на него не стоит. Не мой типаж, понимаете? Он тот, с кем хорошо идти в разведку, а не трахаться.

Он опять строчит в блокноте. Услышал слово «трахаться» — и его тут же понесло. Придурок. Я глажу обивку кресла. Пожалуй, это кресло — единственное приятное, что есть в кабинете: тёмно-зелёный бархат. Качественный текстиль прекрасного оттенка, в отличие от всего барахла, которым забита эта комната. Видимо, осталось от прежнего хозяина. Вряд ли он сам купил что-то стоящее.

— Есть что-то, что вас до сих пор беспокоит? — спрашивает он.

Я издевательски передразниваю его:

— Вы хотите поговорить об этом?

Он невозмутимо отвечает:

— А вы хотите поговорить об этом?

Я закатываю глаза.

— Меня беспокоит предстоящий Сунын. Я не знаю, куда поступать. Вообще не знаю, чем хочу заниматься. И ещё многое зависит от того, добавите ли вы в личное дело свою писанину. С толстой папкой, сопровождающей меня к дверям престижного университета или компании, я далеко не уйду. Тяжёлая ноша, сами понимаете.

— Как поживает ваш проект по «соблазнению»? — спрашивает он.

И снова лезет в блокнот. Весь месяц — ни единой записи, а сегодня строчит так, будто пишет докторскую за три дня до защиты.

— Нормально, — вздыхаю я. — Оказывается, тяжело быть в отношениях.

Я болтаю с ним, как с подружкой. Он вставляет бессмысленные фразы, совсем как те мажорки в классе: какую бы херню ни несла Джули, остальные закатывают глаза и поддакивают: «Да, точно!». Люди до того боятся одиночества, что позволяют качать себя на эмоциональных качелях. В любой компании из трёх подруг по закону чисел всегда есть третья лишняя. Чаще всего это та, кто либо самая страшная, либо самая хитровыделанная, либо самая бедная.

— Почему вы так думаете? — он вытаскивает меня из размышлений о групповой динамике. Ах да, мы же обсуждали отношения…

— Потому что помимо двоих в них все хотят поучаствовать. Внести, так сказать, свою лепту.

— А как вы думаете, как он к вам относится? Отношения не могут строиться на одном только сексе.

— Брак веками держался только на сексе, — хмыкаю я.

— Вы действительно думаете, что секса достаточно?

Мне иногда кажется, что для большинства психологов разговоры о сексе — как горячая сцена в порно. Они скучают весь сеанс, но стоит заговорить о личной жизни, как они тут же оживляются.

Я пожимаю плечами:

— Люди любят использовать эвфемизмы. Например, он говорит, что «любит» меня. Но вы же понимаете, что это какая-то лажа…

Я смеюсь:

— Любовь с первой палки.

Глава 9.

Сон Джэ сидит на пороге.

— Почему тебя не было дома?

Он исходит ревностью, потому что я ржала с Су Хеком в школе. А я чувствую себя как выжатый лимон. Он пришел за сексом, как рыбка за кормежкой. То, что у рыбок 5 секунд памяти — это неправда, они запоминают тех, кто их кормит. Слетаются к стенке аквариума, узнавая тебя в любом наряде, в ожидании жратвы. Прямо как и он, в ожидании засадить. У меня нет ни сил, ни настроения. Меня от него тошнит, а он даже не замечает. Я открываю дверь, потому что быстрее его впустить и трахнуть, чем возиться с его нытьем. Он заходит внутрь, боясь хоть до чего-то дотронуться в доме. Его этот дом пугает. Всех пугает. Видно, что он ждет, когда его возьмут за ручку и поведут в комнату: я замечаю это по его замедленному дыханию. Он возбужден, но не смеет даже намекнуть на это и просто садится за стол, после того как я сажусь. Он затравленно оглядывается по сторонам.

Я наливаю воду, но не успеваю донести стакан до рта, дергаюсь от того, что начинаю плакать. Промаргиваюсь, стараясь не касаться глаз руками.

Я плачу первый раз с тех пор, как умер брат. Плачу не из-за Ан Джи, а от жалости к себе. Я четко осознаю это. И мне стыдно. Стыдно, что я не пролила над ним ни одной слезинки, которая была бы лично для него. Мы делили утробу семь месяцев на двоих, а теперь его нет. И я даже не могу его оплакать.

Перед глазами его лицо. Мы его обнаружили на лестничной клетке, двумя этажами ниже нашей, где он просто лежал и слегка будто улыбался. Я знаю правду: у тех, кто умирает от удушья, лица изуродованы предсмертной агонией. А он… он просто улыбался с петлей на шее. Казалось, он просто притворяется, сейчас вскочит и заорет, что это был пранк. Такие пранки были в его духе: делать фотки на шнуре, класть свою голову на разделочную доску с приставленным ножом. Он считал, это прикольно. Когда мы его нашли, кто-то уже успел побывать там и сбежать. Его срезали и положили на пол. И я до сих пор не знаю: сам он это сделал или ему «помогли».

Его ведь положили в клинику после того, как он вскрыл вены. Он тогда сказал, что это был прекрасный способ откосить от экзаменов. И все поверили, что он просто неудачно порезался стеклом…

Сейчас я смотрю на его фото и по одной только «роже» вижу: ему не было смешно ни на одной фотке, где он ржал и изображал обезьянью стойку из ушу в год Обезьяны. У него на лице написано, что он вряд ли дотянет до завтра. А нам всем было по барабану, никто не видел.

Он всегда начинал знакомство с одной и той же фразы: «Привет, я Ан Джи, а ещё у меня есть сестра-близнец и кошка». Минус такой последовательности — он никогда не забывал упомянуть кошку, как будто мы с ней практически сестры.

Я не могла поверить, что он умер. Ещё долго я боялась, что его кремировали заживо.

Сегодня мы всей дружной семьёй идём возлагать цветы и чтить память праха. Я ненавижу это место. Здесь ты вынужден ежегодно вносить сумму, чтобы прах твоего родственника стоял за стеклом среди других таких же прахов. Мне это кажется абсурдом. Когда я умру, я хочу, чтобы меня развеяли, закопали и забыли — чтобы никто не был обязан ходить и смотреть на это дерьмо каждый год.