Я снова в этом дурацком кабинете. Единственное, что хоть немного греет мою душу — это кресло из зеленого бархата. Оно такое классное, что его хочется даже не просто потрогать, а полизать. Идеальный, глубокий оттенок.

— Чувствуете ли вы улучшения? Думаете, стоит отменить антидепрессанты? — его голос доносится словно через вату.

Он продолжает выписывать их пачками, а я — смывать в унитаз. Антидепрессанты — это такой же морок, как и успокоительные. Это просто защитное стекло между миром и тобой, которое на самом деле не защищает, а лишь стирает грани. Ты перестаешь быть человеком. А я хочу оставаться человеком — так же, как и Су Хёк. Я не хочу делать вид, что мы живем в мире из ваты, который не может ранить.

Антидепрессанты — это таблетка, которая делает ватным твой мир и тебя самого. Я до сих пор помню этот эффект: один день в тумане, будто ты смотришь кино про свою жизнь, но не участвуешь в ней. Больше я не принимала ничего из прописанного. Может, поэтому моя депрессия идет по спирали, закручиваясь все туже, а не идет на спад.

Когда мой брат лежал в клинике, он рассказывал мне про чувака, который орал «Бумборас!» каждые пять минут. А когда сам брат вернулся из психиатрической лечебницы, он выглядел почти счастливым и до тошноты веселым, будто провел это время не за стенами «желтого дома», а на каком-то бесконечном, безумном стендапе.

Он рассказывал про того парня, который пытался покончить с собой, но у него никак не выходило — просто потому, что он жил в шумном семейном доме с кучей взрослых родственников, которые не оставляли его наедине с собой ни на секунду. Про бредовых шизофреников и то, как они искренне пытались вовлечь его в разговоры со своими галлюцинациями.

Я слушаю психолога, киваю в нужных местах.

Глава 19.

На следующий день Сон Джэ перехватывает меня в коридоре школы.

— Давай будем встречаться, — выплёскивает он это одним монолитом, без пауз, словно боясь, что если замолчит хоть на секунду, слова застрянут в горле.

Я смотрю на него, и его лицо кажется мне жухлым, как осенняя листва, покрытым странными пятнами — словно он вот-вот рассыплется желтоватой пылью, как старая страница. В этот момент он пугающе похож на Ан Джи с последних фоток. Теперь, когда я знаю, как выглядит депрессия, я вижу её на его коже: словно под ней проступают мелкие тёмные пятна гниения.

— Да, давай, — говорю я.

Просто потому, что не хочу быть причиной его окончательной катастрофы. Не хочу нести груз ещё и этой трагедии.

Он обнимает меня, и это объятие ощущается как капкан. Это полная катастрофа. Я почти слышу, как его статус со свистом скатывается с вершины до моего уровня. Мы теперь — двое тонущих. Теперь он встречается со школьной шлюхой — с той самой, которую сам же когда-то девальвировал. Он сам отскребает с пола свой же мусор.

Теперь он ходит один, без гиен. До конца учебного года осталось всего ничего — пара месяцев. Мы просто напишем экзамены и подадим документы. Я использую его тело как анестезию, он моё — тоже.

Пройдет пара лет, прежде чем наши отношения станут чем-то похожим на здоровые.

Я наконец нахожу подходящие слова сочувствия для Су Бока— просто повторяю то, что сказал мой брат той девчонке:

— Ты что, дурак? Смотри, у тебя вся жизнь впереди. Целая жизнь.

Эта плоская, странная фраза почему-то обретает глубину, когда я представляю, что он произносит её. «Целая жизнь» действительно выглядит — произнесённая им — бескрайней. Прямо как небо, в которое смотрит Су Хёк: розоватое небо заката. Такое красивое, что слёзы наворачиваются на глаза. С этими декоративными фресочными облаками, которые подсвечивает заходящее солнце.

Конец.