Он тер в руке заколку. Латексный слепок цеплялся к коже. Он закрыл глаза: вспомнилось, как она прикоснулась к его лицу…
Сейчас он был не уверен, что это вообще было. Какой-то бред. Так ведь не бывает. Просто сон, а он потом слепил реальность и выдумку. С какого перепуга вообще ему такое привидилось?
Заколка пахла вишней, как дешевая жвачка. Её хотелось надкусить. Он приложил её к языку, посасывая, и залез рукой в брюки. Рука сама начала двигаться вдоль по стволу. Он вспомнил, как утыкался в её ладонь носом и губами. Несколько фрикций — и ладонь заполнилась. Он вынул заколку изо рта. Вспомнил палец, елозивший по его губам. Черт. Точно придумал. Он сам постоянно тянет пальцы ко рту или сосет их, когда возбуждается или дрочит.
Туфли — кошмарные, такие не носит никто из девчонок. Волосы зализаны, но линия роста волос — совсем не модельная. Этот тугой хвост просто уродует лицо. Крысиный, ободранный хвостик. Как вообще получилось, что он на неё дрочит?
В фантазиях она всегда одета. А он — он или лижет её, или трахает, ловя губами соски, впиваясь в них, пока ей не станет больно. Иногда он представляет, как она елозит пальцами по рту или загоняет пальцы прямо в горло.
Вот она, настоящая, за своей партой — с точно такой же заколкой, как у него в кармане. Сидит, не шелохнувшись. Втыкает куда-то в стену, а ощущение — будто всё равно пялится на него.
Рожа наглая, без эмоций. Сидит как каменное изваяние, но стоит Су Хеку, главному вижуалу школы, открыть рот — и всё начинается, этот цирк. Вот Су Бок снова шутит, а она заливается хохотом — бесстыжим, неестественным. Не может ей быть действительно так смешно, это явное переигрывание. Она просто загибается от смеха.
Она подбивает к Су Бокуклинья? Это такой флирт? Она заигрывает с ним? Губы Сон Джэ кривятся. Су Бок лепит опять очередную тупую ересь, а она всё смеётся. Как гиена, яростно, просто без остановки. Прижимает лоб к парте, поднимается, сжимая свои щеки. Держится за живот рукой, выходит из-за парты, согнувшись. Вытирает слёзы, массирует щеки. Отдышавшись, говорит Су Хеку: «Тебе нужно в стендап».
Тупая дура. Считать шутки Су Бокасмешными могут только полные дегенераты. Но она даже подсела ближе, чтобы ржать и подстёгивать его.
Мерзкая подлиза. Он всегда ненавидел эти сцены в фильмах, где девушки флиртовали смехом, начиная хохотать ещё до того, как шутка закончена. На что рассчитывает это уёбище? Су Бок — вижуал школы. Она вытирает слёзы и снова начинает хихикать, хватаясь за живот.
Су Бок в ударе, только шутки у него никто не понимает. Но все ржут, как обычно. У него нереальный талант — смешно до слез. Черный юмор в лучшем проявлении.
Как только поток шуток прекращается, я отсаживаюсь к себе, на свою парту, и продолжаю читать учебник.
Перемена.
Сон Джэ снова зажимает меня у той же двери. Здесь нет камер. Сюда пихают кого-нибудь по очереди; между дверями — слепая зона. Кто-то первым это заметил, и место превратилось в подобие кабинки аттракциона «шаловливые ручки».
Он никогда не позволил бы себе такого, если бы не внешние обстоятельства. Его растила мать, у него в подкорку вшито торможение агрессии в сторону девочек. Так что сейчас он просто отрабатывает сценарий. Это делают все, и он должен — давление общества.
В глазах Сон Джэ та же лихорадка. Он играет с огнем, потому что ему хочется. И это не просто скабрезная похоть. По правде говоря, для этих дебилов засовывать руки под юбку — такое же насилие над собой. Никто из них не получает профита, они не ловят от этого кайфа, достаточного, чтобы кончить. Это просто дурное воспитание и шалость с нарушением личных границ.
А Сон Джэ сегодня хочет большего. Для него это опасно: он слишком чувственный, он не может себя контролировать. Поэтому он стоит, не шелохнувшись, не касаясь меня даже волоском. Но его дыхание замедляется. Я знаю: он жёстко застрял на оральной стадии. До сих пор сосёт палец, как грудничок, тянет губы рукой. Он наклоняется ближе.
Я останавливаю его лицо ладонью. Он замирает, моргая, позволяя моему большому пальцу тереть его губы. Но захлёбывается. Нас никто не видит. Он дышит медленно, позволяя пальцу скользнуть в рот. Я чувствую его шершавый язык и как мой палец захватывают со всех сторон, втягивая внутрь. Мой большой палец полностью в его рту, он сосёт его, прикрыв глаза. Это длится несколько секунд, но мы оба возбуждаемся — и он, и я.
Я убираю руку из его рта и скольжу его же слюной по его подбородку. Убираю ладонь от его лица — он замирает с остекленевшим взглядом. Если он сейчас отойдет, то стояк будет очевиден даже слепому. Теперь я зажимаю его в этом пространстве, хотя внешне ничего не изменилось.
— Сладкая шлюха, — выдыхаю я. — Нравится?
Он оцепенел и плывёт между реальностью и фантазией, его взгляд стеклянный, как у куклы. Я шепчу:
— Хочешь? Приходи один после занятий. Проводи меня.
Он идёт следом, не равняясь, буквально тащась за мной не потому, что хочет, а потому что жёстко на аддикте, не может отказаться. Для него это единственный шанс, как манящий призрачный огонёк, уводящий вглубь топи. Я знаю: если попытаюсь — он позволит взять себя за руку уже сейчас, но тогда он ничего не почувствует, ему не будет больно, он просто скинет на меня всю ответственность за происходящее.
А мы ведь не этого хотим…
Я дохожу до дома, поднимаюсь на свой этаж по лестнице. Когда дверь открывается, он замирает на пороге. Порог — символ принятия решения, и я не тороплю его, просто переступаю черту и смотрю на него из освещённого зала. Если он увидит обстановку, то испугается и сбежит, поэтому свет в прихожей ослепительно яркий. Я смотрю на его пах. И он прослеживает траекторию моего взгляда, натыкается на стояк.
— У тебя там места совсем не осталось… — я улыбаюсь и отстраняюсь от двери.
Фактически он не принял решение, но теперь он точно зайдёт. Сам.
Он переступает порог, вваливается неуклюже. Я закрываю дверь и приваливаюсь к его безвольным губам. Мягкие, как желе. Он не пытается отвечать, просто немного приоткрывает рот. Я веду его в свою комнату, скидываю, как кучу хлама, на кровать — он сидит застывший, с идеально прямой спиной. Я расстёгиваю пуговицы на его рубашке. Внутри — майка, плотно сидящая на теле; я отклеиваю пластырь, прикрывающий кусочек тату на шее, и присасываюсь губами. Он охает, расставляя ноги шире, запрокидывает голову и стонет.
Я стягиваю с него майку — он остаётся таким же безропотным.
Просто падает на спину.
— А-а-а, — хрипит он шёпотом. — Сядь мне на лицо, — он стонет. — Быстрее.
Он начинает поглаживать губы пальцем — стимминг, потом сосёт свой палец, второй рукой накрывая пах:
— Пожалуйста.
Он захлёбывается воздухом, когда я продвигаюсь ближе. Он видит, как я избавляюсь от белья. Его руки медленно, бережно усаживают меня на его лицо. Он посасывает клитор, просто стонет, работая ртом, всхлипывает, надавливая на свой член — он доводит меня до оргазма. Затем наваливается сверху, сосёт грудь — долго, сначала одну, потом другую, не раздевая полностью. Потом его голова снова спускается вниз; на этот раз он больше смотрит, чем лижет, но потом резко берётся за работу — это даже слегка больно, но он доводит меня быстро и профессионально. Он раздевается, и я вижу, что тату, длинная линия из мелких странных символов, уходит к паху. Он снова смотрит за моим взглядом.
— Я побрит. Тебе не нравится?
Он остаётся полностью раздетым, неловко застывая с надкусанной упаковкой презерватива, надевает — медленно, возится, обливаясь потом. Его руки мелко дрожат.
— Ты точно девственник? — мои слова звучат с угрозой.
Он замирает. Испуганно. Затем неуверенно кивает.
— Если соврал — тебе конец, сука. Я тебе шею сверну, если тебя кто-то трогал там.
Моя рука на его шее. Он выглядит опешившим. Он кивает, зависает передо мной. Я легко касаюсь его губ — они такие же безвольные. Он впервые дотрагивается до меня в ответ. Я всё ещё одета. Его руки дрожат.
