Его ладонь с силой вжимается в стену над моей головой — это уже не угроза и не доминирование, а жалкая попытка не рухнуть на пол оттого, что подкосились колени. Он смотрит прямо в мои глаза, и в его взгляде — ненависть. Концентрированная, обволакивающая. Он отмирает, отталкивается от стены и уходит.

Но он придет…

Я возвращаюсь домой. В руке — ключи с фиолетовым брелоком в форме Моргенштерна: цепь с двумя шипастыми шарами. Мы живем в опасном районе, а я возвращаюсь одна. По факту, первая половина пути, та, что ближе к школе, — самая безопасная, хотя там и орудуют школьные банды. Проблема моего оружия в том, что оно слишком увечное для первой части пути и недостаточно эффективное на второй. Поэтому, когда меня окружают ильчжинки, я сжимаю в руках ключи, но осознаю: пущу их в ход, только если ситуация выйдет из-под контроля.

Цеп — это почти нунчаки. Разбить себе лицо этим оружием намного проще, чем противнику. Этим нужно уметь пользоваться, иначе это просто стильный кусок качественной пластмассы.

Она толкает меня. Санхё. Слишком гипертрофированные женственные формы распирают школьную блузку. Она выросла из пацанки в сексуальную диву, но по-прежнему пытается затянуться в привычную шкуру. Она вытряхивает всё из моего рюкзака. Там только учебники и тетради — снова всё разорвет…

— Смотри, ни телефона, ни денег… Даже обувь — какой-то ноунейм. Нищенка, — цедит она, перебирая мои вещи. — Какое всё унылое, даже картинок нет. Твои родители совсем нищие? Даже на кнопочный телефон не разорились?

Я молчу. Я знаю: телефон в школе — это мишень. Его либо разобьют, либо украдут. Любая заметная деталь вызывает зависть или привлекает ненужное внимание. А мой «крысиный хвостик» и домашний обед в ланчбоксе лишь подтверждают мой статус изгоя в их глазах.

— Я жду, что у тебя в руке? — тянет она, растягивая деревенский говор на ильчжинские интонации.

Ну вот, началось. Я это не отдам. Скорее эта звезда цепа прилетит ей прямо в лоб.

Ключи от дома. Я показываю их на ладони — обычные механические ключи, не карта и не какой-нибудь экзотический формат пищалки. Она кривится и отмахивается рукой. Меня оставляют в покое, и я начинаю собирать вещи с тротуара.

И тут он возникает за спиной — словно из ниоткуда. Прямо как в моих фантазиях. Но сейчас слишком рано! Почему он снаружи? Если он ушел в свою смену, обратно в школу его уже никто не пустит.

Интересно.

Что его заставило? Неужели он так быстро дошел до кондиции? Нет, не прошло и двух дней — слишком рано, чтобы желание перебродило в нем и вылилось в действие. А, понятно — он не один.

Меня толкает кто-то из его ребят. Становится по-настоящему опасно. Я продолжаю собирать вещи, стоя на карачках, но левой рукой в пол-оборота, я контролирую пространство. Правая — в кармане, с зажатыми в ней ключами. Кто-то из них мгновенно пристраивается сзади, имитируя половой акт резкими толчками, даже не касаясь меня.

Рискованно такое делать с той же девушкой, которую на днях их лидер зажимал в углу, прячась за дверью. Это не просто шалость — это попытка захвата власти и авторитета.

Сон Джэ лениво отталкивает парня в сторону и продолжает смотреть на меня. Я чувствую этот взгляд. Он бесится, а сказать нечего, потому что то, что он испытал, — полный разрыв шаблона. Он пыжится, его желваки ходят ходуном. Ярость от того, что его раскусили, читается в каждой мышце. Погоди, Сон Джэ, пару дней — и тебя начнут одолевать фантазии наяву.

Я собираю вещи. Застегиваю рюкзак одной рукой, стараясь не привлекать внимания. Чтобы никто не заметил, что я постоянно держу правую руку в кармане, приходится почти не сгибать её в локте, подражая Жамелю Деббузу — с такой же пугающей, застывшей уверенностью.

Накидываю рюкзак на левое плечо. Мне нужно развернуться, чтобы выйти из арки тоннеля: впереди стена, а за моей спиной — он и его свита.

Я поворачиваюсь медленно. Когда тебе угрожает опасность, нужно вести себя спокойно. Не агрессивно, не истерично, слегка замедленно, говорить четко. Никакой суеты.

Я останавливаю взгляд на его лице. Не могу отказать себе в удовольствии залипнуть. Я смотрю долго — не в глаза, а на лицо: мой взгляд впитывает лоб, линию роста волос, крошечные капельки пота у крыльев носа. Брови мягкие и гладкие, словно уложены воском. Ты сам это делал? Потратил несколько секунд перед выходом? Гигиеническая помада на губах. Нос, слегка заостренный к низу, идеальные пропорции, большие глаза без намека на двойное веко, придающие лисий взгляд. Его глаза всегда поблескивают, как два ледяных колодца.

Если я сейчас оторву взгляд от его лица, то неизбежно зависну на теле.

Но он не дает мне этого сделать. Резко пришпиливает к стене. В этот раз он касается. Его нога прижата к моей — где-то в районе колена. Наши ноги перекрещены: он стоит вплотную, его бедра между моих, мои ноги — между его. Он больше не играет теперь, он обездвижил меня не дав и шанса сбежать.

Я медленно делаю круговое движение головой, словно откидывая волосы назад, просто разгоняю между нами воздух и снимаю остроту напряжения.

Я стараюсь не выглядеть агрессивно или, наоборот, как жертва, чтобы не спровоцировать толпу. Просто прохожий, который сейчас скроется за поворотом.

Я смотрю на него, транслируя во взгляде, что я его хочу, проговаривая это про себя. Но нет, телепатия не работает, сигнал неверно считывается окружающими и им самим, по крайней мере, в моем взгляде.

В кодировке засела ошибка. Дешифровка сигналов полным ходом идет неверно.

Это послание с неверной интерпретацией. Мой взгляд выглядит обреченным, а не сексуальным или зазывающим. Но секс с ним — это то, о чем я думаю, глядя ему прямо в глаза. Его губы мягкие и пухлые, такие, каких у меня не будет даже после инъекций.

Почему он сделал это со мной?

Ах, ну да, я почти изгой, но еще не жертва буллинга. Меня можно слегка харасить — так, чтобы не попасть «на галочку» у полиции или школьного психолога.

Ему нужно за что-то уцепиться, что-то сделать чтобы не сдать позицию перед ребятами, а с меня нечего взять. Он едва заметно отодвигает ногу, касавшуюся моего колена, в сторону — подальше от моей.

На моей голове — адски стремная детская заколка: две вишенки. Она до боли миленькая, я не могла пройти мимо. Нацепить такое в школу — полный зашквар в восемнадцать. Но я не первая красавица, чтобы имидж был важнее сиюминутного порыва.

Это единственное яркое пятно, за которое цепляется взгляд, и его взгляд — не исключение.

Заколка, которую он срывает вместе с парой моих волос, — это то, над чем он будет дрочить следующие пару недель.

Я знаю это и потому не могу подавить едва заметную улыбку, опуская лицо.

Глава 2.

Он нащупал эту заколку в кармане. Стрёмная, детская. Вишенки. Это ж надо так ебануться, чтобы в восемнадцать лет надеть такое в школу. Ещё при такой-то роже.

Если бы она была парнем, её бы били каждый день из-за выражения лица — просто чтобы она не смотрела ТАК.

Если бы его попросили охарактеризовать её одним словом, он бы сказал: «НЕПРИЯТНАЯ».

Голос — как скрипучая телега, монотонный, будто кто-то зачитывает некрологи на похоронах. Эмоций в нём ноль. Зато когда ржет… Запрокидывает голову, потом опрокидывает её, прячет между колен, мотается, как человечек под компрессором у входа в торговый центр. Звук гадкий, пробирающий и не заразительный.

Она всегда в одном и том же. Зимой и летом — как персонаж из аниме: юбка, черные гольфы, белая блузка, вязаный жилет и форменный пиджак. Как будто ей не бывает ни жарко, ни холодно. На ногах — тапочки или туфли с перекладиной. На голове — этот жуткий хвостик из остатков невыдранных волос. Ногти под корень. А глаза… глаза черные, как следы от сигаретных ожогов на фотографиях.